Сталинград (СИ), стр. 17

— Молодец, держи так, — передал я Сошникову. Больше ничего; хвалить в бою некогда, а это была не похвала — команда: держи так дальше.

Второй пробовал кольцо с другого боку — заходил то на меня, головного, то на Морозова, нащупывая, где дуга тоньше. На меня он свалился сверху, в расчёте, что головной на миг откроет хвост; но за мной в кольце шёл Гладков и поднял нос мессеру навстречу, и тот прошёл стороной, не дав очереди, и снова ушёл вверх. Я его в тот миг не видел — перед глазами был только хвост Гладкова, по нему я держал дугу, а свой хвост отдал тому, кто шёл сзади, и не оборачивался. Они кружили снаружи и пробовали то один бок кольца, то другой, и слабины не находили: слабины не было, пока каждый держал своё место.

Ковальчук бил из задней по тем, что входили в его сектор, — короткими, экономя ленту. Но он был один ствол, обращённый назад, на всю шестёрку; что входило в его дугу, он доставал, что не входило — нет, а не входило больше, чем входило. Турель не закрывала кольцо. Кольцо закрывало себя само.

На четвёртом витке немец поймал момент. Гладков на повороте чуть просел — мотор после ремонта тянул не ровно, машину на вираже повело вниз, — и Гладков отстал от Бабенко на полкорпуса, дал щель. В эту щель мессер и свалился, сверху-сзади, в упор. Кольцо за Гладковым было, ствол шёл следом, но немец дал раньше, чем его достали.

— По Гладкову! — крикнул Ковальчук.

Гладкова тряхнуло. Машину повело, мотор зачихал злее, по фюзеляжу и левой плоскости прошла очередь. Но Гладков удержал её в кольце — не вывалился, не потянул прямую, вгрёб обратно в дугу на трясущемся моторе. Я слышал в эфире, как он дышит — коротко, сквозь зубы, на каждом качке мотора, — и как держит машину силой рук там, где её тянуло вывалиться вниз, из дуги, под мессера. Мессер проскочил вперёд, под нос Бабенко, и Бабенко на этот раз достал — не насмерть, а так, что от немца пошёл жидкий дым, и тот потянул вверх и в сторону, к городу, выходя из боя.

— Гладков, что у тебя.

— Держу. Мотор трясёт, по левой пришло. Дотяну. — Голос через зубы, ровный через силу.

— В кольце держись. Не вываливайся. Идём домой кругом, потихоньку.

И я повёл круг на восток, к Волге, не разрывая его, — смещая всё кольцо к дому виток за витком, как катят тяжёлое колесо: чуть вытягивая дугу в сторону полосы и снова замыкая. Так мы и ползли, по кругу и в то же время домой, шесть машин, одна из них битая. Бензин я считал теперь не баками, а минутами: каждый виток — минута над степью и километр не к дому, а вокруг него. На стрелке стояло на обратный путь да на круг над полосой, и не больше, и я тянул кольцо к дому быстрее, чем хотел бы. Второй мессер ходил ещё сверху, один, оставшись без напарника; но в одиночку лезть в шесть лбов, ползущих кольцом, он не стал — ждал, не отвалит ли кто, не развалится ли круг сам.

Никто не отвалил. Круг не развалился.

Яки пришли, когда главное было позади.

Они свалились сверху — те самые двое, что весь бой держали верх и вниз не успели: их, как выяснилось потом, связал боем третий мессер, выше и в стороне, которого мы из своего кольца и не видели. Теперь, отбившись наверху, они разогнали последнего, того, что ходил над нами, заставили его отвалить к городу, и пара Яков прошла над нашим кольцом низко, покачав крыльями.

Я разорвал круг и повёл шестёрку домой строем. Гладков тянул в середине, на трясущемся моторе, дымя по левой; я держал его под глазом до самой полосы и слушал в наушнике его короткое «идёт», «тяну», пока внизу не пошла своя степь, а за ней — Конная. Только над своей полосой я заметил, что весь час держал ручку так, что теперь не сразу разжал пальцы.

Сели в первом часу. Гладкова провели к стоянке первым. Прокопенко обошёл его машину, нашёл очередь по левой плоскости и борту, пробитый патрубок, погнутую тягу элерона — не насмерть, но в ремонт, дня на два, а то и больше: мотор, который только-только собрали, снова лез под разборку. Гладков смотрел, как старшина считает по его машине новый счёт, ковырял сапогом землю и молчал; а молчать языкастому Гладкову было тяжелее, чем летать. Завтра он опять пеший. По семёрке было пусто, по хвосту чисто — в этом бою по мне не пришло ни разу, и не потому, что я был ловчее, а потому, что шёл в кольце не один.

Вечером в журнале боевых действий я завёл строку, какой раньше не заводил: не про землю и не про зенитку — про небо. Круг спас группу: шесть машин ушли из боя с одним битым мотором, и ни одна не осталась в степи. Но круг — не дорога домой; это топтание под чужими глазами, на тающем горючем, и держится оно лишь до тех пор, пока немец не нашёл, как его ломать. Пара Яков на весь северный край, и ту в решающую минуту связали выше, — двоим не закрыть шесть растянутых горбатых, и это была не их вина, а арифметика. Я подчеркнул в разборе одну строку дважды: круг я придумал сам, ночью, и проверил днём своей шкурой и гладковским мотором, — а как водить горбатых с истребителями, чтоб не ходить кругом каждый отход, в одиночку не придумаешь. Наутро я пошёл к прикрытию.

Глава 11

«Яки»

Истребители стояли через балку от нас, на соседнем поле, — отдельный полк, своё начальство, своя война в другом этаже того же неба. Я доехал до них на той же полуторке, что возила раненых и почту, к полудню, с разбором вчерашнего боя в планшете и одним вопросом, который не решался ни в воздухе, ни на бумаге. Дорогу через балку развезло; полуторку дважды толкали из колеи всем кузовом, и я приехал в глине по колено — осень уже бралась за дороги, хоть небо пока держалось.

Поле истребителей было таким же, как наше, — те же капониры под сетями, та же раскисающая степь, та же усталость на лицах, — но машины в капонирах стояли другие: лёгкие, остроносые, без брони и без бомб, для другой работы. Они жили выше нас и быстрее. Капитана Лисицына я нашёл у землянки КП. Он был мой ровесник, может, чуть старше, сухой, с обветренным дочерна лицом и той быстротой в движениях, какая у истребителей вместо нашей штурмовой основательности: мы возим тонны и держим линию, они ловят секунды и держат высоту. В землянке КП пахло не нашей соляркой и сгоревшим тротилом, а бензином высокого сорта и ещё чем-то лёгким, эфирным, незнакомым; на гвозде у входа висел чужой шлемофон с непривычной разводкой. Поздоровался он коротко, не вставая, и карандашом поманил меня к ящикам с картой; карта у него была расчерчена не по земле, как моя, а по высотам — дуги, цифры эшелонов, время в минутах против каждой дуги. Он знал, зачем я приехал, раньше, чем я сказал.

— По вчерашнему, — сказал он. — Когда вас взяли на отходе от северной кромки, а моя пара пришла к шапочному разбору. Знаю. Садись, разберём.

Он не оправдывался, и это я ему зачёл сразу. Оправдывался бы — было бы хуже.

— Моя пара держала верх над вами, как и положено, — сказал он, водя карандашом по карте, по высотам, не по земле. — На пяти тысячах. Их связали раньше, чем дошло до вас: тройка мессеров вышла из солнца, выше моих, и моим пришлось драться вверху, иначе их сняли бы самих. Пока они отбивались, вторая пара немцев нырнула под них, к вам. Мои это видели — и ничего не могли: оторвись они вниз, к вам, тройка свалилась бы им на хвост сверху. Вниз нельзя, пока сверху висит тот, кто быстрее тебя. Вот и весь вчерашний день.

Он провёл карандашом три дуги — свою пару, тройку немцев из солнца, нырнувшую под них пару. Я смотрел на эти дуги и видел в них вчерашний гладковский мотор.

— Я понял это снизу по-своему, — сказал я. — Что прикрытия не было, когда оно было нужно.

— Прикрытие было. Его не хватило. — Он положил карандаш. — Это разные вещи, и в них вся беда.

Мы разложили вчерашний бой на одной карте — и говорили на разных языках, каждый о своём этаже.

Я говорил землёй: рубеж, заход, узкая полоса развалин, минуты над целью, отход низко вдоль реки. Для меня небо было плоским — то, по чему я иду к цели и от цели, прижавшись к крышам, и единственная высота, которая меня заботила, это та, с которой меня достаёт зенитка.