Сталинград (СИ), стр. 15
Но сзади был Ковальчук. И немец шёл у него на глазах — а под ствол не шёл. Тот держался точно под килем, в слепой зоне УБТ, куда ствол не опускался. Ковальчук видел его весь, от винта до хвоста, и не мог достать: между стволом и мессером стоял киль семёрки, своя же машина. Дать очередь — срезать собственный хвост. Он водил стволом до упора вниз и упирался в ограничитель раз за разом; мессер был там, в полуметре за килём, виден и недосягаем, и полз вверх, в упор, будто на пустой хвост. Ещё немного — и он дал бы наверняка, в мотор, в кабину.
Он бил бы — да некуда было бить. Кричать «вижу» толку не было: видел он и так весь месяц. Толк был в одном — в стороне и высоте, чтоб командир положил машину туда, где киль уйдёт с дороги и немец выползет под ствол. Доклад был не словом — командой себе самому: продержать ствол доведённым до упора, пока хвост не отвалит, и не упустить серый силуэт из дуги ни на миг, чего бы машину ни кидало.
— В секторе нет! — крикнул Ковальчук. — Под килем! Не достаю!
Вот оно — то, для чего был уговор. Он засёк. Теперь дело командира.
Семёрку бросило в скольжение. Хвост ушёл вбок, киль отвалил в сторону — и мессер, что висел под ним недосягаемый, выполз из-за киля прямо в сектор. Командир клал машину вслепую, по докладу, отдавая немцу скорость и высоту из того скудного запаса, что был под килем; те секунды он отдавал, чтоб вывести немца стрелку под ствол, а не себе под мотор.
— Идёт в сектор! — Ковальчук поймал его. — Беру!
Сержанту Ковальчуку машина открыла немца в тот самый миг, когда командир свалил её в скольжение.
Он довёл ствол, поймал серый силуэт в кольцо — близко, метров двести, винт, жёлтый кок, тонкий нос, кресты на плоскостях — и дал. Коротко, по две-три, не выпуская из кольца, в упор, в мотор.
И лента стала.
Третье звено. То самое, капризное, что он ночью сажал раз пять, а Прокопенко предупреждал утром. Оно схватило на подаче, и УБТ замолчал с патроном в стволе. Полсекунды — а в эти полсекунды немец был перед ним, не отвернувший, заходящий в упор, и ствол молчал.
Думать было некогда, и Ковальчук не думал — руки сделали сами то, что отрабатывали всухую сто раз, ночью и утром, у стоянки. Левая сорвала застрявшее звено, выбросила его вон; правая посадила ленту обратно в приёмник, дослала; большой палец, не отпускавший гашетки, дожал. УБТ ударил снова — длиннее, ровно, зло.
Очередь легла мессеру в нос и по капоту — по капоту брызнуло искрами, металл по металлу, не пламя. От немца пошёл назад тёмный след — не то дым, не то выхлоп на полном газу, — и тот, не доведя атаки, рванул вниз и вправо, прочь, к городу, кувыркнувшись через крыло. Уходя, немец всё же дал — короткой, наугад, на отвороте, уже не целясь: трасса прошла по хвосту семёрки, в полуметре над головой стрелка, и ушла в киль и стабилизатор. Машину толкнуло.
Ковальчук проводил его стволом, но не выстрелил: в коробе осталась четверть ленты, а четверть он берёг. Бить надо, когда достанешь; этого он уже не доставал. Он отпустил гашетку, перевёл дух — впервые за эти секунды — и доложил командиру, что было по хвосту и сколько осталось ленты.
Командиру весь бой прошёл вслепую, по слуху.
Это Ковальчук понял по тому, как тот принял доклад. Самого мессера капитан так и не нашёл — клал машину по докладу, по тому, где немец был секунду назад; короткий удар сзади, тишина, удар снова — и по этой тишине между двумя ударами понял, что стрелок достал его, раньше, чем тот сказал. Толчок по хвосту командир принял спиной, через бронеспинку, выгреб обратно скорость и высоту, какие отдал немцу, и довернул на курс. Семёрка шла: мотор тянул, управление держалось, сзади больше никого.
— Киль, стабилизатор, — доложил Ковальчук, уже снова ровно. — Управление есть. Лента — четверть.
— Принял. Дотянем.
Сели на Конной к полудню.
Прокопенко обошёл семёрку от винта, по кругу, ведя глазами вдоль обшивки.
По хвосту отметины: киль пробит в двух местах навылет, стабилизатор задет по краю, управление цело. Два снаряда вошли в киль, не задев лонжерон руля; третий чиркнул по стабилизатору и ушёл. На полметра правее и ниже — достало бы тяги, и семёрка пошла бы вниз, кормой вперёд, без руля. Полметра. Немец бил наугад, на отвороте, не целясь, — и всё равно лёг в полуметре. Прицелься он — снимать атаку было бы уже не с кого. Прокопенко провёл ладонью по пробитому килю, по рваным выходным отверстиям, задержал пальцы в одной из дыр, примеряя, на сколько разошёлся металл, и перевёл глаза на турель, где ещё сидел Ковальчук. Сказать ничего не сказал. Заднюю кабину он резал в августе своими руками. Сегодня она отработала.
Он пересчитал отметины: две по килю навылет, одна по стабилизатору. Заплаты положит к утру. Но эти были не как прежние — прежние город ставил по плоскостям, на отходе от цели; эти пришли в спину, из воздуха, от истребителя. На хвост семёрки он смотрел теперь иначе.
Ствол УБТ в задней был ещё горячий, и от него по кабине шёл кислый запах сгоревшего пороха; под ногами у стрелка валялась стреляная гильза и то самое звено ленты, выдранное и смятое там, где прошлись пальцы. Командир подошёл, не сказал ничего — тронул ладонью тёплую ещё турель, поглядел на короб, где осталась четверть ленты, и подержал руку на броне его кабины. Слов между ними не понадобилось.
— Сбил? — спросил один из техников, слышавший по радио обрывками.
— Нет, — ответил командир раньше Ковальчука. — Отвернул. Дымил на отвороте — то ли дым, то ли выхлоп, не разобрали. Упал, не упал — не знаем. За победу не записывать. Счёта нет.
Ковальчук не возразил. За победой он и не тянулся. Он сорвал атаку — это командир и записал потом в разбор тремя строками: атаку сорвал стрелок, машину довёл, экипаж цел. Разбор вышел не про удар по земле, который уложился в три строки, и не про зенитку — впервые за полосу строка шла про хвост. Немец взял семёрку сзади-снизу, под киль, в то слепое, куда у одноместного нет ни глаз, ни ствола; не снял её только потому, что сзади был стрелок. А у других пяти машин эскадрильи сзади не было никого — пять одноместных, идущих домой со слепой спиной, и любого из них немец мог взять так же, без стрелка, без доклада, без того, кто за полсекунды пересадит ленту и отгонит. Двухместных в полку было раз-два: семёрка да ещё одна в соседней эскадрилье; остальным резать задние кабины и сажать в них стрелков было нечем и некому. Немец, попробовавший один раз и ушедший ни с чем, попробует снова — и попробует не семёрку. Вывод был не на сегодня. Командир записал это строкой, без вывода: пять одноместных, хвосты слепые, немец работает сзади-снизу.
Ковальчук вылез не сразу.
Он сидел в турели, держа в ушах не гул мотора, а тот частый стук над головой. Командир не торопил. Стрелок снял перчатки, поглядел на руки — те самые, что сорвали застрявшее звено за полсекунды, не думая; сейчас, когда думать стало можно, они подрагивали. Он попробовал свернуть цигарку, рассыпал махорку на колени, собрал, свернул со второго раза. Посидел ещё, опустив руки, пока то, что отстучало над головой, не отпустило.
Месяц задней кабины уложился для него в это утро в один счёт. Месяц он прогонял ленту всухую, наводил ствол на качок крыла, докладывал в пустоту сторону и высоту, и казалось, что возят его лишним весом — как казалось и командиру. Сегодня лента села в бою — и он её посадил. Сегодня немец вышел из-за киля — и он его достал. Уговор, прогнанный десяток раз на земле, сработал по живому с первого раза: командир вывел, он взял. Не сбил — отвернул; за этим он и не тянулся. Но то, ради чего его сажали в заднюю, он сделал.
Он спрятал кисет, подержал ствол — остыл уже, — и провёл ладонью по коробу, где лежала четверть ленты, ровно, виток к витку, как уложил утром. Завтра снова город, снова отход через то небо, что немец считал своим. Завтра немец придёт снова. Руки больше не дрожали. Теперь пойдёт, подумал он. Теперь — пойдёт.