Сталинград (СИ), стр. 11

В разбор я записал то, что было: заявка по миномётам у Сухой Мечётки выполнена пушкой; эрэсы не брошены — свои в полусотне метров, сброс держал до уточнения рубежа; одна пробоина по семёрке; потерь нет. И добавил строкой то, что будет: цель не снята насовсем, повтор будет, и повтор будет ближе.

Семьдесят метров сегодня оказались далеко. По тому, как немец жмётся к нашим, едва нащупаешь дистанцию, я знал: завтра попросят бить на полусотне. А послезавтра — ещё ближе.

Глава 7

«Пятьдесят метров»

Семёрка шла на город, и нос её был уже в дыму, когда я в последний раз проверил себя на одной мысли: пятьдесят метров.

Вчера на этой балке земля дала мне рубеж на семидесяти, и семьдесят я отработал, держа сброс до последнего; ночью немец перетащил миномёты глубже в развалины, к самым нашим, и утренний звонок с передового пункта попросил повтор — ближе. «Местами пятьдесят, местами меньше», — сказали в трубку, прежде чем я поднял группу. «Точку обложим ракетами с трёх сторон. Бейте в коробочку, между ракетами. Дальше ракет — немец, ближе — мы. Не промахнитесь, командир». Они сказали это не для красного словца: на пятидесяти метрах промах в нашу сторону — уже не промах, а свои. Вчера эти двадцать лишних метров позволяли ждать; сегодня их не было, и ждать было нельзя — надо было бить, и бить точно.

Оттого я и шёл сейчас к северной кромке города с одной пушкой и пулемётом под крылом, и эрэсов на консолях не было.

Снимать их я велел ещё на стоянке, у капонира, на ходу, пока оружейники возились с лентой. Не вешать вовсе. Там, где площадь — это полусотня метров с нашей пехотой, реактивному висеть на направляющих незачем; вчера я уже отставлял сброс на боевом, с полными консолями, и держал группу под зениткой, пока земля не дала черту, — сегодня черта была короче на двадцать метров, и соблазн я снял с машин руками оружейников, чтоб ни у кого он не остался под большим пальцем. Они переглянулись — снимать готовое перед вылетом не любит никто, — но реактивные сняли, и шесть бортов ушли к балке голыми по части площади и зрячими по части цели: пушкой и ШКАСом, короткими, прицельно.

Тогда же, у капонира, я и развёл им работу — не у карты, а по плоскости, рукой по обшивке: вот балка, вот точка, вот те пятьдесят метров, за которыми наши. Заходим по одному, не кругом, чтоб каждый видел свою цель и свой рубеж, а не след переднего; кто рубежа не видит — не бьёт, выходит и заходит снова.

Сошникову я сказал отдельно, отозвав на полшага:

— Идёшь последним. Бьёшь по уже обозначенному, и только если увидишь ракеты. Не увидишь — не бьёшь. Лучше пустой заход, чем заход по своим. Понял?

— Понял, товарищ капитан.

В эту работу я пускал его второй раз. В первый, у дальнего ската, он шёл за Морозовым в прикрытии и не бил; сегодня бить ему предстояло — но последним, по краю, и под чужим крылом.

Балку я нашёл по тракторному.

Завод горел и слева, и справа, но та его громада, по которой я правил, стояла на месте, и от неё, отсчитав на глаз, я вывел группу на нужный скат. Внизу было то же, что вчера, и не то: дым гуще, развалины ниже — за ночь немец и наши перепахали балку так, что вчерашние ориентиры осели. То, что вчера было домом и служило точкой отсчёта, сегодня было грудой; то, что вчера было грудой, немец приспособил под огневую, и оттуда теперь огрызалось пулемётом. Балку приходилось читать заново каждый вылет, и кто читал её по вчерашней памяти — читал не то.

Я сошёл к шестистам, в самый край дыма. Внизу горело, дымило, шевелилось; пулемёт из новой груды дал по нам короткой, не достал, отстал. Я ему не ответил — он был не моя цель, и патронов на него тратить я не стал.

— Михаил, за хвостом и за верхом, — сказал я в заднюю. — Я считаю низ, ты — всё остальное.

— Держу, — отозвался Ковальчук. Помолчал, обшаривая верх. — Чисто. Истребителей нет.

Рубеж дала земля, как обещала. Из развалин, с трёх сторон, одна за другой пошли вверх красные ракеты — не две, как вчера, а шесть, по две с каждой стороны; они пробили гарь снизу вверх и повисли, медленно опадая, очертив коробочку метров полтораста по фронту. Между ракетами, в коробочке, сидели немецкие миномёты с пулемётом. За ракетами, со всех трёх сторон, в развалинах лежали наши — те, кто эти ракеты и пускал, под огнём, чтоб мы их увидели.

Я прошёл над коробочкой раз, не стреляя, на шестистах, читая её, как читают строку: где ракеты, где между ними дым от вспышек, где та узкая полоса развалин, по которой можно бить, не задев своих. Полоса была узкая — метров тридцать чистого, отделённого ракетами, — и в этих тридцати метрах сидела точка, которую просила снять земля. В них я разглядел её всю: плита миномёта, ящики, серые фигуры, чуть глубже — горб развалины с пулемётом, что огрызался по балке. Дальше, за развалиной, лежали наши, которых я не видел, но знал, что они там, — по ракетам, опадавшим над их головами. Бить надо было вдоль полосы, с конца на конец, чтоб разлёт очереди шёл по немцу, а не поперёк, на своих.

Я зашёл первым, вдоль полосы.

Заход я строил долго, с дальнего конца коробочки, выводя нос точно в коридор между ракетами — так, чтобы две из них прошли по бортам прицела, как ворота, в которые нельзя задеть ни косяк. Держать этот коридор на боевом курсе — значит не дать машине вильнуть ни вправо, ни влево, идти по нитке, какой бы соблазн ни тянул довернуть на видную цель чуть в стороне. Цель моя была у развалин: пулемёт и миномётный расчёт; чуть глубже, под стеной, стояла прикрытая повозка с боеприпасами. По повозке я бить не стал — рвани она, и осколки пошли бы веером, через ракеты, на своих; лёгкая, видная цель, а трогать нельзя. Я взял расчёт.

И на первом близком заходе палец на гашетке задержался на полмгновения дольше, чем нужно, — вчера на этой же балке он держал сброс, не видя своих. Сегодня я их видел: ракеты, за ними, в развалинах, наши, между — немец. Я нажал.

Дал из пушки короткой, на трёхстах пятидесяти, вдоль полосы, от ближнего конца к дальнему — десятка два снарядов, не больше. Под крылом мелькнули ракеты слева и справа, между ними серые фигуры у плиты, и я провёл очередь по ним, не уведя нос ни на палец. ВЯ легла коротким сухим рядом разрывов, по плите, по ящикам; одна серая фигура осела, две метнулись в развалины. Пулемёт замолчал. Я вынес нос вдоль ракет на выход, удержав очередь по немецкому краю. Первый прошёл — по немцу, мимо своих.

Пулемёт я снял, но миномётную плиту за развалиной — нет, и оттуда, едва я отвернул, снова пошли вспышки. Я довернул на второй заход, по той же полосе, с того же конца, держа те же ракеты по бортам прицела. Первый сошёл. Второй сам собой не сходит. Я провёл медленно, выверенно: дал по плите короткой, вдоль развалины, — и вспышки за ней встали и больше не пошли. На выходе я скользнул глазом вправо: ракеты все на месте, ни одной не задел, и за гребнем, у наших, не встало ни дыма, ни огня в нашу сторону.

Дважды я прошёл по коробочке и дважды отвернул вдоль ракет, не дав себе ни на градус к своим. Перчатки взмокли. Под крылом, в полусотне метров от моих очередей, в развалинах лежали те, к кому я шёл, и отделяла их от моей пушки одна красная черта — пара огней, опадающих в дыму.

Пятьдесят метров. Разлёт пушечной очереди, который в степи никто не считал, здесь я считал каждым снарядом.

За мной по той же полосе пошли остальные, по одному, как уговорено.

Захаров — вдоль, короткой, от ближнего к дальнему, и патрона лишнего не выпустил за полосу. За ним Гладков с Бабенко, по второму концу точки, где земля дала ещё ракету. Каждый строил заход долго, выводя нос в коридор, и каждый клал короткую и выходил, не довернув; я водил их сверху голосом, по одному пуская на полосу и не давая никому войти в неё, пока передний не вышел. Бабенко на своём заходе чуть довернул за целью, ушедшей под крыло, к ракетам; одно моё слово в эфир — «уводи!» — и он выправил, прошёл по черте и вышел пустым, не дав очереди. Шесть машин прошли по коробочке, одна за одной, и ни одна очередь не легла за ракеты.