Сталинград (СИ), стр. 12

Коробочка между тем затягивалась дымом от собственных разрывов, и с каждым заходом полосу читать было труднее: ракеты тускнели в гари, серый сливался с серым. Тот, кто шёл последним, видел уже не ту строку, что я в первый раз. Я держал рубеж в голове по тем ракетам, что ещё горели, и торопил группу: дольше эта коробочка чистой не будет.

Зенитка по нам била — малокалиберная, из развалин за коробочкой, выскакивая поздно, как тут всё, и пряталась обратно в дым раньше, чем довернёшь. Гладкову пришло по консоли на втором заходе; он доложил, что держит, что идёт. На выходе с третьего захода она достала всерьёз и меня: трасса встала прямо перед носом, так близко, что я разглядел отдельные снаряды, уходящие вверх, медленные на вид и злые. Я свалил машину вбок, в дым, потерял высоту, выгреб обратно — и она меня потеряла, ушла искать следующего. По хвосту всё же стукнуло, мелко; Ковальчук доложил, что цело. Каждый лишний проход над балкой стоил машине, и я считал проходы, как считал снаряды: ровно столько, сколько надо снять точку, и ни одним больше.

Миномёты в коробочке стихли — накрыли расчёты или загнали в укрытие, отсюда не разобрать. Я собрал тех, кто отработал, и держал коробочку под глазом: оставался ещё один, кому по ней идти.

Сошников заходил последним.

Морозов завёл его на полосу, как заводят зелёного: впереди сам, на полкорпуса, показывая дугу, ведомый за ним, по следу. Я держал их в глазу с высоты. Сошников шёл за Морозовым ровно, не отставая и не вылезая; нашёл полосу, нашёл ракеты — я видел по его машине, как он довёл нос вдоль коридора, выждал, взял точку в прицел. Вчера в дыму он рыскал, ловил ведущего глазами; сегодня шёл ровной дугой, держа крыло Морозова, и нос его не гулял. Я видел, как дрогнули его консоли, когда он дал короткую, как легла она по краю развалин — вдоль, не поперёк, как вколачивал ему разбор, — и как он сразу вынес машину на выход, не задержавшись над целью ни на лишнюю секунду. Класть он научился.

И у самой точки он не дострелил.

Морозов прошёл первым, дал короткой и вышел. Сошников шёл за ним, и точка была перед ним, и палец на гашетке, и он мог бы добрать её — пройти ещё метров двадцать вдоль полосы, дострелить остаток ленты в дальний край развалин, где ещё что-то шевелилось. Двадцать метров. Но за теми двадцатью метрами кончались ракеты. И он не пошёл. Дал ровно столько, сколько дал Морозов, по тому же куску полосы, — и вышел за Морозовым, не добрав, хотя мог, не дав себе ни на градус к своим.

В свой первый бой Сошников полез один на повтор и чуть не лёг под счетверёнки. Сейчас не полез — вышел по Морозову, на двадцать метров раньше, чем мог.

Вслух я ему ничего не сказал. По радио — только:

— Сошников, сбор. Девяносто.

— Есть девяносто.

Он пристроился к Морозову на сборе, в полуметре, как держался всю дорогу. Голос в эфире был ровный, не сорванный, как в первый раз.

Я собрал шестёрку над Волгой, пересчитал по головам. Шесть. Заявка снята, по своим не задели, машины все идут. На отход я повёл их низко, прижимаясь к реке, прочь из-под городской зенитки, что била из дыма. На отходе нас в тот раз никто не тронул: истребители немца были заняты южнее.

Сели после полудня.

Шестёрка вернулась вся, но не целой. У Гладкова пробоина по консоли, у Бабенко по стабилизатору, семёрка привезла ещё одну за эти городские дни заплату — теперь по низу фюзеляжа, у самого бронекорпуса. Город отдавал нам за каждую точку по нескольку дыр.

Передовой пункт отзвонился, пока я писал разбор. Тот же сорванный голос доложил: миномёты у коробочки замолчали, по балке немец на день поубавил, пехота держится. И добавил, без приказа, своё: чисто положили, командир, по самому краю, ни одного к нам не прилетело. За этим «ни одного к нам» стояло то, чего я с воздуха знать не мог, — что в развалинах за ракетами никого из наших наша же очередь не зацепила.

Разбор я писал сам — теперь это была моя работа, не политрука. И впервые за всю полосу в разборе строкой шла не потеря и не победа, а износ: столько-то пробоин, столько-то заплат, столько-то выработанного моторесурса, и ни одного целого борта на завтра без ночной работы.

К ночи на стоянках считали не дыры — узлы. У Гладкова осколок задел тягу элерона: её не клеили, меняли целиком — выпрессовывали, ставили новую, гоняли на земле раз за разом, и одной этой тяги хватало двоим до утра. А таких узлов по шести машинам набиралось больше, чем было рук.

Прокопенко обошёл семёрку, нашёл новую дыру по низу, подцепил ногтем рваный край дюраля и отогнул его, примеряя заплату на глаз, ничего не сказал. Потом пошёл по остальным машинам — медленнее, чем месяц назад, останавливаясь у каждой дольше. У одной постоял, опершись о консоль, будто переводя дух, и снова пошёл. Городские дни он считал не по моему разбору — по своим рукам, и счёт этот у него был длиннее моего.

К вечеру у него на стоянках зажгли переноски — голые лампы на проводе, раскачанные ветром с Волги, и тени от них ходили по плоскостям, как вода. Пахло бензином, горелой краской и остывающим железом. Эта ночь была его — латать то, что город наколол за день, чтоб утром шестёрка снова вышла к балке. Он не торопился и не медлил, просто не уходил, и за полночь по стоянкам всё ещё стоял ровный звон киянки по дюралю да короткие пробы моторов: один возьмёт, помолчит, опять возьмёт. Я оставил ему машины и сел за сводку готовности, ту, что теперь подавал Трофимову сам: на завтра шесть бортов, если успеет. Возвращаясь за полночь, я насчитал на стоянках три горящие лампы — по числу тех, у кого ещё не сошлось.

Глава 8

«Старшина»

Город привозил ремонт не штуками, а узлами, и Прокопенко считал его узлами.

Я пришёл на стоянки к вечеру — теперь это была часть моей работы: сводку готовности на утро я подавал Трофимову сам, а чтобы её подать, надо было пройти по бортам и посмотреть, что из шести машин выйдет к четырём, а что нет. Шёл я не один — рядом шёл Прокопенко, и сводку, которую я понесу командиру полка, на деле составлял он, своими руками, по тому, что находил под каждой заплатой.

Он шёл от борта к борту и читал каждый по-своему. У Гладкова подёргал рукой перебитую тягу элерона, покачал головой: менять, не клеить. Новой тяги в запасе была одна, последняя; он отдал её на гладковскую машину и велел снять негодную, не дожидаясь утра, — без тяги элерон мёртв, а мёртвый элерон не подымешь. У Бабенко посеченную обшивку стабилизатора тронул ладонью — это терпит, это к утру, заплата да краска. Машину Панина третью неделю не собрать без новой поршневой, которой нет; она стояла под сетью, как стоит мёртвое, и с неё уже начали снимать годное на живых. У моей семёрки он остановился дольше всех, у той дыры по низу фюзеляжа, что мы привезли днём, и решал — не вслух, сам с собой, как решал всё. На шесть машин узлов набиралось на всю ночь и на больше, чем рук; он распределял их в уме, как на земле распределяют огонь, — что в первую очередь, что терпит, что не успеть и до утра. Семёрку он ставил первой: она шла головной, ей и быть готовой раньше. Но прежде надо было залезть под низ и узнать, что там с рулём.

Сёмин ходил пеший — ему я в сводке писал «без машины» так часто, что строка эта стёрлась бы, будь она не в наряде, а в тетради.

По всему полку в эту ночь было то же. Три эскадрильи отработали город, три эскадрильи привезли городские дыры — рваные, в упор, наискось, не степные аккуратные. Технари не спали нигде: по капонирам, от стоянки к стоянке, горели переноски, и в их свете полк был похож не на полк, а на мастерскую, которая всю ночь чинит то, что днём ломают.

— Что по семёрке? — спросил я.

— Посмотрю, что под низом, тогда скажу. — Раньше, чем посмотрит, он говорить не любил. — Руль высоты не задело — к утру будет. Задело — другой разговор.

Под семёрку он полез с переноской, и я полез за ним: про руль высоты я хотел знать не из утренней сводки, а сейчас.