Сталинград (СИ), стр. 10

Я завёл группу на балку.

По степной привычке — той, что Трофимов велел вычеркнуть, — тут полагалось сойти эрэсами по вспышкам и накрыть всё разом. Эрэсы у нас были. Цель была. Я вывел машину на боевой курс, поймал дальний скат в прицел. Большой палец лёг на кнопку эрэсов; цель была подо мной, вспышки били — бей. И я не нажал.

Полста метров. РС ложится не в точку — разлётом, в десятки метров, и в этой балке, где гуляет дым и где я не вижу, за каким гребнем лежат свои, он мог накрыть не немца, а тех, к кому я шёл. Своих я не видел. Полотнищ не видел. Я видел вспышки миномётов — и не видел в полусотне метров от них пехоту.

— Сброс отставить, — бросил я в эфир, уже сойдя к четырёмстам, уже на курсе. — Всем. Эрэсы не бросать. Иду на круг.

Я увёл шестёрку с боевого курса вверх и вправо, не сбросив ничего. Группа штурмовиков прошла над целью и не ударила — потому что командир не прочёл линию. Внизу по нам уже била зенитка, проснувшаяся, как тут всё, поздно и в упор; на круге мы теряли время и подставляли бока, и каждый лишний круг над городом — это лишняя пробоина, а то и хуже. Но ударить вслепую по балке, где в полусотне метров наши, было нельзя. С боевого курса дальний скат мне закрывало дымом; вспышки на круге держал Ковальчук — ему сверху-вбок было видно вниз, в балку, и он диктовал в наушник: «Бьют по-прежнему, у дальнего ската, левее развалин». По его докладу я и водил круг. Я держал его и давил передовой пункт по радио:

— Я над вами. Миномёты у дальнего ската нашли. Своих не вижу — дым. Дайте рубеж точнее. Ракету, что-нибудь — где ваш край.

Сорванный голос ответил не сразу: в наушниках сперва бухнуло — два глухих удара подряд, мины ложились прямо на него, — и только после них пришли слова. «Понял. Ищем ракеты, у нас не густо». Он говорил из-под того самого огня, который я пришёл снять, и тратил на меня секунды, которых у него не было.

Круг над городом — не степной круг. В степи его водишь широко, низко, прижимаясь к земле; тут, над балками и корпусами, не разведёшь — а зенитка, что выскакивала из дыма, теперь знала, где нас ждать. По Гладкову на втором витке прошло; он доложил коротко, что держит, что по плоскости. По семёрке на третьем стукнуло по хвосту — мелко, Ковальчук доложил, что цело. Я водил шестёрку над целью, не сбросив ни эрэса, и платил за это пробоинами, и знал, что плачу, и всё равно не сбрасывал. Сбросить вслепую было дороже. Где-то внизу, в полусотне метров от миномётов, в развалинах лежали люди, к которым я шёл, и накрыть их своим же залётом было единственное, чего я тут не имел права ни при какой зенитке.

Никто из шести не сбросил — ни Захаров, ни Гладков, ни Бабенко. Они кружили за мной над балкой, под зениткой, с полными консолями, и не разряжали эрэсы в землю, хотя проще было ударить и уйти. Команды не было. Они держали.

Земля ответила не сразу: у них там, в балке, было не легче, чем у меня в воздухе. Секунды шли долго. Я отсчитывал их витками круга — третий, четвёртый, пятый, — и каждый виток зенитка из дыма провожала очередью, нащупывая нас на выходе. Бабенко доложил, что зацепило по консоли, держит. По семёрке тоже прошло, по хвосту, мелко. Я набирал пробоины виток за витком и не уходил, пока земля не даст черту. Потом внизу, на ближнем скате, кто-то выждал паузу между разрывами, высунулся из-за обломка с ракетницей и дал вверх — две красные, одна за другой; вспороли заводскую муть короткими дугами и зависли над гребнем, медленно опадая. Наш край. Граница, за которую не бить. Ракеты я увидел — они встали над гребнем, и теперь я знал, где кончаются свои: вот по этой черте, и ни метром ближе к ним. Миномёты были за развалинами, дальше ракет, метрах в семидесяти от них.

Семьдесят метров. Это было больше, чем полста, и по отделённой ракетами цели работать уже было можно. Но не эрэсами, не разлётом. Пушкой. Прицельно. По видимому.

— Работаем пушкой, — передал я группе. — По миномётам за развалинами, дальше ракет. Эрэсы беречь, по балке не класть. За ракеты не залезать никому. Захожу первым.

Я свалил семёрку на боевой курс, держа ракеты справа, как держат границу, за которую заходить нельзя. Миномётную позицию у развалин я вёл в прицеле — плита, ящики, серые фигуры у плиты — и положил по ней короткую, на четырёхстах, нацелив не по площади, а в самое скопление у обломка стены. Снаряды ВЯ выгрызли землю вдоль плиты, опрокинули ящики. Серые фигуры не успели уйти, осели где стояли. Я прошёл низко и отвернул, держа ракеты в правом борту до последнего, не задев гребень. Довернул на второй заход — по той же черте, с того же конца, ещё короткой по тому, что осталось за развалиной. Дважды по одной линии, и оба раза отворот, не дотянув до своих метров двадцать.

За мной по той же черте прошёл Захаров — короткой, в три-четыре снаряда, и отвернул, не дотянув. Потом Гладков с Бабенко, по тому же гребню, по той же узкой полосе развалин за ракетами. Никто за ракеты не залез. В степи бьёшь по площади и уходишь — тут не так: каждый заход держался на одной черте, на ракетном гребне, за который нельзя, и каждый клал короткую по немцу и отворачивал, не дотянув до своих. Шесть заходов на тесном пятачке, под зениткой, по цели в семидесяти метрах от пехоты — и ни одна очередь не ушла за гребень, к своим.

Морозова с Сошниковым я держал выше, в прикрытии круга: зелёного в эту тесноту, на полста метров от своих, на боевой курс я не пустил. Машина его шла выше, ровно; он держал Морозова и смотрел вниз, на то, как мы кладём по черте. Пусть смотрит. Этих метров — семидесяти, потом полусотни — ему было не миновать, и хорошо, если он сперва увидит их сверху, а после войдёт в них сам. Его метры — впереди, не сегодня.

И всё время надо было помнить про верх. Здесь, не как в степи, немец держал истребителей рядом — над заводом, над переправами; пара, висящая выше, могла свалиться на нас, занятых землёй, в любую минуту. Между заходами я гонял Ковальчука глазами по верхней полусфере: «верх?» — «чисто». В тот раз обошлось.

Зенитка била по нам всё злее. Где-то в развалинах у завода стояла малокалиберная, двадцатка, и она выскакивала очередями из дыма, поздно, в упор, по тому, кто выходил из атаки над балкой. Семёрку на втором заходе тряхнуло — пришло по левой плоскости, ближе к фюзеляжу; машину кинуло на крыло, я поймал её, выровнял. Она пошла, приборы стояли, ручка ходила. Двадцатку эту я так и не увидел ни разу за весь вылет: она била из дыма, из развалин у завода, доставала выходящего из атаки и тут же пряталась обратно, раньше, чем я успевал довернуть на вспышку. По такой не ответишь — её нет, пока она не ударит, и нет опять, едва ударила.

— По левой пришло, — доложил Ковальчук. — Дыра по обшивке. Тяги целы.

— Принял. Ещё заход — и отход. Над балкой не висеть.

Мы дали ещё по одному, последнему. Вспышки у дальнего ската стихли — то ли накрыли расчёт, то ли он ушёл в укрытие, с воздуха не скажешь. Я собрал шестёрку и повёл на отход, к Волге, прижимаясь к дыму, чтоб укрыться в нём от зенитки. Двадцатка из развалин дала вдогон ещё очередь, мимо, и отстала: над Волгой она нас уже не доставала. Город отпускал так же неохотно, как держал.

Сели в полдень. Семёрку обошёл Прокопенко, нашёл дыру по левой плоскости — не степную аккуратную дырку от осколка, а городской рваный вход малокалиберного снаряда, с завёрнутым внутрь дюралем. Завёл в неё палец, повёл по краю, тронул заусенцы. Складка у рта залегла глубже: такую не заклеишь в одну консоль, надо разбирать и смотреть, что прошло под ней — лонжерон, тяги, бензобак. Достал ветошь, сложенную вчетверо, прошёлся ею по кромке, снимая копоть, чтоб видеть металл. К вечеру обещал сделать, если под обшивкой ничего не задето; а заденет — машина встанет, и завтра я полечу не на семёрке.

Передовой пункт отзвонился через час, когда я писал разбор — теперь я писал его сам, как велел Трофимов. Доложили: миномёты у дальнего ската замолчали, пехота на ближнем выдохнула, к балке немец на полдня поубавил. Помогли. Тот же сорванный голос сказал в трубку спасибо — коротко, по-фронтовому, будто извинялся, что отнял время. Но к вечеру, доложили, миномёты, похоже, перетащат — глубже в развалины, к самым нашим с другой стороны, и завтра попросят снова. И просить будут бить ещё ближе: немец, поняв, что по дальнему краю мы кладём чисто, прижмётся к нашим вплотную, под самые ракеты, чтоб мы не могли ударить, не задев своих.