Псих (СИ), стр. 40
Но физрук не явился. Я прождал его полчаса вместе с младшаками, у которых должны быть спортивные занятия, потом плюнул на это неблагодарное дело и вышел на улицу.
Ситуация с физруком прояснилась достаточно быстро. Новости принес Шкет. Он заговорщицким шепотом сообщил, что обнаружил Дмитрия Петровича за теплицами. Физрук сидел на перевернутом ящике, глушил водку прямо из горла и смотрел в стену совершенно стеклянными глазами.
«Ну вот, — хмыкнул Мозгоед. — Видишь, до чего довел бедолагу? Утренние манипуляции с подсознанием не обошлись этому кретину даром. Ты поднял со дна все дерьмо, которое он так тщательно прятал, ткнул мордой в давнее унижение. Скотина сломался. Пошел заливать горе».
Отвечать телепату не стал. Чувства вины не возникло ни на грамм. Физрук сам выбрал позицию ничтожества, какие могут быть ко мне вопросы?
Из-за срыва тренировки образовалось большое окно свободного времени. Сначала мелькнула мысль просто завалиться на койку, но сидеть без дела оказалось невыносимо. Ожидание ночного побега выматывало хуже десяти кругов бега по стадиону.
От нечего делать решил зайти в медблок. Для себя даже придумал оправдание. После всех утренних экспериментов разнылась голова, решил: возьму таблетку у нашего доктора.
На самом деле отчего-то упорно крутилась фраза, сказанная телепатом. Про то, что мы опаснее всего существующего в мире. Говорят, маньяки возвращаются на место преступления. Я не маньяк, и Штык не место, но мне вдруг захотелось увидеть его своими глазами.
«Ты извращенец», — констатировал Мозгоед. Без насмешки, ровно. — «На хрена? Это лишнее».
«Хочу посмотреть на Штыка, — коротко отрезал я, — и посмотрю».
«Не советую. Мы через шесть часов валим. Незачем светить рожу в медблоке перед придурком, которого ты чуть не замочил».
«У меня голова болит, возьму таблетку».
«Таблетку? — Мозгоед расхохотался. — Врёшь, как последняя сволочь. Ну ладно, идем, раз так хочется».
Медблок находился в отдельно стоящем одноэтажном здании, прямо за столовой. В приемном было пусто, я прошел по коридору вперед. Слева — кабинет врача, дальше — палаты, аж три штуки. В самом конце — перевязочная и небольшая операционная.
Доктора обнаружил в кабинете, он сидел за столом и внимательно изучал какие-то бумажки. Пожилой мужик лет шестидесяти, с рыхлым лицом и очками, которые постоянно сползали на кончик носа.
Говорят, Павел Ерофеич до того, как попасть в Инкубатор, был очень даже неплохим врачом, хирургом, пока во время операции у него не умер пацан. Потом оказалось, что папаша у пацана из богатеньких. Доктора знатно тряхнули. Был даже суд. Чтобы Ерофеичу не пришлось коротать денечки в колонии общего режима, а папаша пацана очень на этом настаивал, коллеги со связями отправили хирурга в интернат. Что в этой истории правда, а что выдумка — не знаю. Мне по хрену.
Услышав, как скрипнула половица в коридоре, врач оторвался от бумажек. Поднял на меня взгляд, посмотрел поверх очков.
— Чего тебе, Рубин?
— Голова болит, — я прошел в кабинет, чтобы не орать из-за двери. — Дайте таблетку какую-нибудь.
— Голова? С чего вдруг? — удивился Ерофеич, будто сам факт, что у воспитанника что-то может болеть, выглядит для него очень странным.
— Физрук по стадиону гонял. Наверное, перенапрягся.
Врач хмыкнул. Про Скотину и его новую блажь слухи, видимо, разошлись не только между пацанами, но и в кругу персонала.
Встал, подошел к шкафчику, порылся там и вытащил упаковку таблеток. Дал одну мне.
— Воду сам возьми, — кивнул он в сторону выхода, — там кулер возле палаты.
— Возле палаты — это хорошо, — тихо буркнул я себе под нос и двинул в коридор
Таблетку сунул в карман, потом выброшу. Направился к ближайшей комнате. Дверь у нее была полностью стеклянная. В помещении стояло три койки, на одной, укрывшись одеялом, лежал Штык. Просто лежал и пялился в потолок.
Он сильно похудел за эти сутки, что выглядело немного странно. Понятно, кровоизлияние в мозг точно никому не идет на пользу, но придурок скинул килограмм пять, не меньше. Скулы заострились, кожа натянулась, стала какой-то серой, что ли. Губы потрескались, волосы слиплись от пота.
Я толкнул дверь и вошел в комнату. Штык сразу поднял голову, посмотрел на меня.
Дальше произошло то, к чему я не был готов.
Он не закричал, не выругался. Не спросил, какого хрена мне здесь надо. Просто резко подскочил на месте и попытался отползти. Уткнулся спиной в спинку кровати, втянул башку в плечи, ноги согнул в коленях и прижал к груди. Сразу будто уменьшился вдвое. Смотрел Штык прямо на меня. Причем смотрел так, словно не в состоянии оторваться. Дышал часто, поверхностно, как загнанная собака. А потом заскулил. Жалобно, на одной ноте. На простыне, из-под его задницы, расплылось темное пятно.
«Стоп, — тихо сказал Мозгоед. — Развернись и уходи. Медленно. Не делай резких движений. Он сейчас на грани».
Я чего-то так охренел от происходящего, что на автомате выполнил приказ телепата. Сделал шаг назад, потом еще один. Рукой нащупал дверь и, продолжая отступать в коридор, прикрыл ее. Потом резко крутанулся на месте и выскочил из медблока на улицу.
«Какого хрена? Что с ним?»
«Во ты даешь, — хмыкнул Мозгоед. — Сначала отправил пацана в кому, потом выпихнул его оттуда, а теперь удивляешься?»
«Так что, будет со всеми, кого я… ну… ударю?»
«Нет, — совершенно искренне ответил телепат. Не успел я с облегчением выдохнуть, как он продолжил: — С некоторыми будет гораздо хуже. Мы ведь многое умеем. Многое из того, что недоступно другим одаренным. Мы можем погрузить человека в его личное безумие. Он будет ходить по улице, разговаривать, двигать руками и ногами, но видеть иную реальность. Можем отправить вот так, как Штыка, в кому. Можем заставить делать то, что нам нужно. Как ты думаешь, Псих, почему никто не слышал про телепатов с момента, когда официально появились первые одаренные? Я тебе отвечу. Потому что кое-кто очень постарался сделать так, чтобы телепатов не было. Держать телепата под контролем невозможно. Он знает истинные мотивы того, кто тянет поводок».
Я почти пять минут стоял и пялился на вход в медблок. Увиденное меня сильно впечатлило. Кажется, теперь понятно, что имел в виду Мозгоед, когда говорил, что мы опасны. Потом плюнул на всю эту срань и пошел к общежитию. В конце концов, Штыку просто не надо было меня трогать и все. Тогда не закрутилась бы эта история.
Остаток дня пролетел уже гораздо быстрее, чем первая половина. Ужин, домашка, которую сделал чисто по привычке, вечерний душ. Все как положено.
Когда церберы приказали готовиться к отбою, сразу позаботился о предстоящем уходе. Кеды поставил у кровати, вещи — футболку, треники, куртку — аккуратной стопкой сложил на тумбочке. Чтобы потом в ночи не громыхать дверцей шкафа. Если кого-то из пацанов это и удивило, то виду они не показали. Единственный, кто отреагировал — Гнус.
— Это че за прикол? — кивнул он на шмотки.
— Утром Скотина велел еще до построения прийти на стадион, — ответил я с невозмутимым видом. — Совсем звезданулся на моих будущих успехах. Хочу побыстрее встать и собраться. Если опоздаю, будет опять орать, как чокнутый.
— Так он сегодня забухал, — резонно возразил Гнус, прищурив один глаз.
— Так ему и не бегать, — пожал я плечами. — А то, что лакает теперь — в сто раз хуже. Ведет себя как конченый кретин.
Отвернулся от Толика и полез в постель. Чувствовал, что он продолжает пялиться в мою сторону, но делал вид, будто не замечаю его пристального внимания. Пусть идет на хрен со своими требованиями бежать вместе. Я сам понятия не имею, как все будет дальше. Еще Гнуса не хватало тащить в эту неизвестность. К тому же, думаю, Зубов вряд ли согласится взять с собой такой бесполезный балласт.
Улегся и приготовился ждать. Кроме той одежды, в которой свалю из интерната, больше ничего брать с собой не планировал. Впрочем, у меня ни черта и нет. Вся инкубаторская жизнь легко уместилась в карманах куртки. Зажигалка, которая пригодилась в бункере, старый потертый кожаный браслет, упаковка жвачки. Насчет остального пусть теперь Зубов беспокоится.