Псих (СИ), стр. 24

Только устроился на своём месте, тут же нарисовался Гнус. Он с невозмутимым видом швырнул учебники на стол, уселся рядом. Достал спичку, сунул в зубы.

— Слышишь, — повернулся я к Толику, — Это прикол какой-то? Ты чего ко мне прилепился? Я за три года не видел тебя так часто и так много, как за последние сутки.

— А в чём проблема? — Гнус перекатил спичку из одного уголка рта в другой. — Класс для всех, парты тоже. Где хочу, там и сижу.

«Я же говорил, надо его грохнуть, — мрачно констатировал Голос. — Он не просто так за тобой шляется. Что-то знает или заметил».

«Гнуса пока не трогаем!»

«Ой, ладно, потом не ной, что я не предупреждал…»

— Эй, — Сосед щёлкнул перед моим лицом пальцами, потом легонько ткнул в плечо. — Ты чего завис?

Я резко поймал его руку, но тут же отпустил. Почему-то мгновенно вспомнилось утро после бункера. Тогда чуть не сломал Толику запястье, хотя вообще не прилагал к этому усилий.

— Кошке в жопу тыкай, понял, — мой голос звучал раздражённо. — Ненавижу, когда меня трогают. Усёк?

— Так ты же псих, — заржал Гнус. — Ничего удивительного.

Он высказался и наконец заткнулся. Я тоже не имел особого желания продолжать этот тупой разговор. Сложил учебники стопкой на краю парты, уставился вперёд, на доску.

Там, прямо рядом с доской, на самом видном месте висел плакат.

Апогей.

Фальшивая улыбка, волосы уложены волосок к волоску, глаза цвета чистого, безмятежного моря. Честно говоря, сам я на море не бывал, не приходилось, но уверен, выглядит оно именно так.

Апогей на плакате парил над разрушенным мостом, одной рукой удерживая в воздухе рухнувший пролёт, а под ним, задрав головы, толпились спасённые люди. По самому низу шли золочёные буквы — «Никто не упадёт».

Глядя на предводителя Девятки, я опять словил знакомое чувство. Глухое, тягучее отвращение. И оно опять появилось само по себе, без причины. Так было всегда, сколько себя помню. Другие пацаны на Апогея молились — самый сильный, самый могущественный одарённый, — а меня от одного вида этой холёной физиономии подташнивало.

Прозвенел звонок. Дверь открылась, половица снова скрипнула. В кабинет вплыла наша учительница литературы и родного языка.

Тамара… как её там по отчеству, вечно забываю. Алексеевна, что ли… Как и все женщины на территории Инкубатора, она была очень взрослой. Думаю, это определенная стратегия руководства. Чтобы гормоны, бушующие в пубертатных подростках, не выплескивались во влажные фантазии.

Училка напоминала мне высохшую ящерицу — худая, даже какая-то изможденная, лет пятидесяти, с прямой спиной и дурацкой прической на голове. Она всегда носила закрытые блузки с воротником под самый подбородок, сверху одевала вязаный жакет. Единственным украшением была брошь, которую Тамара Алексеевна никогда не снимала.

Говорила она тихо, правильным, вычурным языком, никогда не кричала. Настоящая интеллигентка, из тех, что и в аду задрючат чертей хорошими манерами. Воспитанники за глаза называли её Графиня. Тот факт, что Тамара Алексеевна получила приличное прозвище, свидетельствовал об определенном уважении.

Несмотря на замашки тихони, держала она себя строго. Взгляд у Графини был цепкий, желчный, губы поджаты в вечном недовольстве.

Но я-то уже давно научился видеть больше, чем показывают. И под этой сухостью, если приглядеться, пряталось что-то другое. Она единственная во всём интернате всерьёз верила, будто мы ещё не потеряны для общества. Будто из инкубаторской швали можно вылепить порядочных людей. Если вбивать в наши тупые головы правильные истины, которым учит классическая литература.

Ради этого Графиня каждый урок, за десять минут до его окончания, гоняла нас к доске — читать стихи. По очереди, вслух, с выражением. Кто мямлил — того заставляла заново, пока не добьётся хоть какого-то проявления чувств. Пацаны ненавидели эти минуты у доски лютой ненавистью. А она стояла у окна, прикрыв глаза, и слушала так, словно перед ней выступает не воспитанник интерната, а настоящая театральная звезда.

— Сегодня учебники отложите в сторону, — объявила Тамара Алексеевна, постукивая указкой по краю стола. — Поговорим о новом, прекрасном произведении, которое, я уверена, пополнит ряды литературных шедевров.

Училка полезла в потрёпанную сумку, вытащила книгу. Толстую, в твёрдой обложке, с золотым тиснением. Подняла над головой, чтобы разглядели с задних парт.

С обложки на нас снова пялился Апогей. Тот же, что и с плаката, только тут он стоял, скрестив руки, на фоне восходящего солнца.

— «Человек, который держит небо», — прочитала училка нараспев. — Вышла на прошлой неделе. Продажи в первые три дня побили все рекорды. Уже допечатывают третий тираж. Это прекрасная история о жизни и подвигах Аркадия Воронцова, известного вам как Апогей. О том, как обычный мальчик стал щитом Конфедерации.

Класс загудел. Кто-то присвистнул, кто-то вытянул шею и чуть не свалился вместе со стулом. Читать интернатовские не любили до блевотины, но вот фильмы, передачи, ролики про Девятку глотали пачками. Стать таким, как Апогей, хотели все. Хотя каждый знал: одарёнными не становятся, ими рождаются. И уж точно подобные перспективы не светят инкубаторским.

— Да, да, да… Я знаю, что вы с большим удовольствием посмотрели бы сериал, — продолжала училка, потрясая изданием. — Соглашусь, ко всем своим достоинствам Апогей еще и прекрасный актер. Свои кинематографические образы он воплотил сам. Но эта книга, надеюсь, заинтересует вас не меньше. Её, между прочим, писали три года. По реальным событиям, по свидетельствам очевидцев…

Она обвела класс восторженным взглядом поверх очков, выдержала паузу, чтобы воспитанники притихли.

— Аркадий Воронцов, — произнесла Тамара Алексеевна с той особой торжественностью, с какой в церкви называют имена святых. — Апогей. Тридцать семь лет. И почти тридцать из них — на службе Конфедерации. Вдумайтесь! С семи лет он начал принимать участие в жизни Конфедерации!

Пацаны заёрзали. Про Апогея каждый и так знал всё, от группы крови до размера ботинок. Но училку это не смущало. Она рассказывала очевидные факты так, будто открывает нам великую тайну.

— Апогей родился в старой аристократической семье. Одной из тех, что стоят у истоков Конфедерации, — Тамара Алексеевна снова тряхнула книгой, будто собиралась нас ею благословить. — Мальчику было пять, когда его родители погибли во время землетрясения. И в тот же день, в день горя и огромной потери, впервые проявился его Дар. Говорят, маленький Аркадий поднял в воздух весь дом. Вернее его остатки. Держал обломки над головой, чтобы они не рухнули на него. Держал, пока не явились спасатели. К сожалению, помочь родителям он уже не мог.

По классу прокатился восхищённый гул.

«Красиво брешет», — процедил Голос. — «Не мог помочь, ага…».

Я мысленно цыкнул на него, отвечать не стал. Когда говорю с невидимым корешем, у меня, похоже, меняется лицо. Даже Гнус заметил, что я зависаю.

— Его Дар — власть над гравитацией, — продолжала учительница. — Может сделать мост лёгким, как пёрышко, и поднять его над рекой. Может встать под падающий самолёт и удержать его в воздухе одной рукой. А может… — Графиня понизила голос, — Сделать наоборот. Но все мы знаем, Апогей никогда не станет причиной разрушений. Он рождён не для того, чтобы разрушать. Он самый чистый и прекрасный душой человек среди одарённых.

Последние слова Тамара Алексеевна произнесла с нажимом, будто читала лозунг с плаката. Собственно, думаю, так и было.

Пацаны сидели заворожённые. Даже Гнус перестал катать спичку.

А у меня внутри снова завозилось глухое раздражение.

Держать самолёт одной рукой. Поднимать мосты. Спасать, спасать, спасать. Идеальный герой с выбеленной улыбкой, на которого вся страна молится с пелёнок.

«А теперь спроси у неё, — тихо, вкрадчиво шепнул Голос, — Что бывает с теми, кто встаёт на пути этого чистого и прекрасного душой человека?».