Чужая траектория (СИ), стр. 9
Чернила блестели. «Не соврать» уже не получалось — опоздал на сутки. На трое суток. Аркадий усмехнулся без звука, не весело; зачёркивать всё равно не стал. Сложил лист не сразу, криво, потом поправил сгиб и убрал в задний отдел тетради, под обложку. Лампу погасил уже почти на ощупь. Календарь на тумбочке он заметил перед тем, как лечь: суббота, двадцатое июля. Четыре дня всего. А в понедельник — Калинкин в восемь и Черток в девять тридцать; оба сразу, как будто так и должно было быть.
Глава 4. Черток Борис Евсеевич
Таганская улица, дом двадцать три. Четвёртый этаж без лифта, тяжёлая деревянная дверь подъезда с пружиной, которая хлопала сама собой. Аркадий успел поймать до того, как она это сделала. Тело все помнило.
В подъезде пахло кошками, гречкой и табаком, ещё мокрым цементом от первой ступени, которую, видимо, только намыли; на стенах следы от чужих плеч, пятна от рук, пожелтевшая побелка. Узкая лестница, с поворотом на каждом полупролёте, перила тёплые от прикосновений, этаж за этажом. Молодое тело шло легко, без усилия, четыре пролёта как ничего, и это сейчас было странно, почти неуместно: он бы с радостью запыхался, но сил было целый вагон.
На площадке четвёртого — три двери, на двух висели звонки: кнопка, под ней жестяная табличка с фамилиями и количеством звонков. Он подошёл к правой двери: «Морозовы — 3», «Сенцовы — 1», «Ерёмины — 2, после десяти не звонить» — рука потянулась сама и нажала три раза.
За дверью сначала было тихо, потом пришли тяжёлые шаги откуда-то из глубины квартиры, потом другие, легче, ближе.
В глубине квартиры щёлкнул замок и дверь открылась.
Она стояла в дверном проёме в светло-голубом ситцевом платье, домашнем, с пуговицами по вороту. Волосы светлые, убраны наспех, без укладки; босиком, в тапочках с помятыми задниками. Первое, что он увидел, — не лицо, а руки: одна держала дверь, другая придерживала воротник, она только что что-то шила или разбирала, потом он поднял взгляд.
Она смотрела на него, не улыбаясь, секунду недоумевала, — и потом ямочка на левой щеке появилась сама, как что-то непроизвольное.
— Аркаш… — Она открыла дверь шире. — Ну, что же ты не предупредил, что приедешь сегодня? Я же через Пашку передавала…
Светлана замолчала в ожидании ответа.
— Да передал он. Но решил — лучше приеду. Прости, со среды не звонил, голова кругом.
Она посмотрела на него секунду дольше, чем надо, потом отступила в сторону и сказала тихо: — Заходи же.
Длинный коридор коммуналки встретил его всеми запахами сразу: жареный лук с чьей-то кухни, рыбный дух, хозяйственное мыло, ещё что-то, совсем чужое. На стенах велосипед, завёрнутое в тряпку корыто, полка с банками. Одна лампочка под потолком, без абажура. Из-за одной из дверей шёл мужской голос — радио или сосед, не понять.
Светлана вела его на кухню.
— Мама, Аркаша приехал!
Анна Петровна стояла у плиты в фартуке, смотрела на сковородку — лет сорок пяти, немолодое спокойное лицо без особого выражения, не холодное, а просто привычное к тому, что в коридоре всегда кто-нибудь есть.
— Здравствуй, Аркаш. Чай будешь?
— Здравствуйте, Анна Петровна. Спасибо, — ответил Аркадий и сел за кухонный стол, широкий, застеленный клеёнкой в синий цветочек.
Светлана уже доставала чашки с полки. Анна Петровна, не оборачиваясь, передвинула сковородку на другую конфорку. За стеной кто-то крутил радио — оттуда тёк медленный, чуть надтреснутый голос Бернеса, «Вечер на рейде». Анна Петровна поставила перед ним нарезанный батон и вишнёвое варенье в блюдце.
— Откуда едешь? Из Калининграда? (примечание автора — Калининград Московской области, ныне наукоград Королёв)
— Оттуда, первой электричкой, стоял всю дорогу, — сказал Аркадий.
Анна Петровна повернулась к плите, и Светлана налила чай, поставила перед ним, себе взяла кружку и оперлась о край стола, глядя куда-то в сторону. За стеной Бернес плыл, и в кухне было тепло, и в этой теплоте было что-то, что давило ему на грудь изнутри: всё тут было настоящим, всё своим — только он один здесь был не свой.
В комнате она прикрыла дверь — не на ключ, просто притворила. Он осмотрелся: одно окно во двор-колодец, в котором чуть колыхались чужие простыни на верёвке; узкая кровать с лоскутным одеялом, этажерка с книгами, у стены маленький стол с зеркалом. На стене над этажеркой фотография, пожелтевшая: мужчина в военной форме, молодой, смотрит прямо в объектив. Аркадий не спросил — само пришло, знание тела или знание письма: мужчина в форме на пожелтевшей фотографии был её отцом.
Светлана держала кружку двумя руками и смотрела на него.
— Расскажи, что у тебя, так долго не слыша.
Он устроился напротив, на краю стола. За окном во дворе голубь сел на верёвку, та качнулась, простыня шевельнулась. Соседи за стеной говорили о чём-то спокойно и неразборчиво.
— Работа, — начал Аркадий. — Дали срочное задание, надо было написать справку к утру, затем потребовали расширенный вариант. В понедельник надо идти к Чертоку, они с ведущим уже обсудили все, сам буду защищать.
Она подняла на него глаза.
— Это разве не хорошо?
— Тут как сказать, очень хорошо, что заметили, плохо — что будет больше спроса.
За стеной у соседей шумел примус. Светлана поставила кружку на подоконник звякнув ложечкой.
— Вот так ты теперь разговариваешь, Аркаша?
— Как?
— Правильно.
— Я очень устал.
— Аркаша! Ты и раньше уставал, твои письма были живыми, ты злился, путался, рассказывал Пашкины истории, восхищался котлетой в столовой. А сейчас объясняешь все ровно, по порядку.
— Свет…
— Аркаш. Ты другой.
Он замер, и снаружи всё было ровно: руки на колени, спина прямая, — но внутри прошёл короткий холод, как укол: вот оно. Пять дней — и она уже видит.
— Не другой, просто неделя такая.
— Вот опять Аркаша, правильный и сухой ответ.
Аркадий молчал, мог бы рассказать еще про недосыпы, Чертока, все бы подошло.
— Свет. Я правда устал. Я многое не могу рассказать — ты понимаешь почему. Дай мне немного времени, я приду в себя.
Она смотрела на их сцепленные руки. У неё была маленькая тёплая ладонь, такая чужая ему. Он держал ее как сокровище, которое нельзя уронить.
— Хорошо. — она смотрела на их руки. — только не делай вид, что ничего не произошло.
Что-то холодное прошло у него по рёбрам изнутри — это был стыд. Светлана простила его в этом моменте за всё, в чем он был виновен и не виновен. От этого будто всё еще стало играть против него.
Они вышли обратно на кухню, где уже Анна Петровна сняла сковородку с плиты, поставила тарелку с оладьями, рассказала, что Коля — младший, брат Светланы — уехал к бабушке в Тулу на лето, должен вернуться к началу учебного года. Светлана вспомнила, как в прошлом сентябре они ходили в парк Горького, — пристально смотрела на него, пока говорила, проверяла, помнит ли. Он совсем чуть-чуть и коротко улыбнулся: он видел этот парк на фотографии в тумбочке, и этого оказалось достаточно.
К пяти вечера стал собираться, Светлана провожала до двери.
В коридоре он снял пиджак с вешалки, тело делало все машинально. У порога они остановились, и она подошла ближе и тихонько прижалась щекой к его плечу на пару секунд.
— Береги себя, пожалуйста, Аркаш, — сказала она.
— Буду, Света, извини меня.
Он спустился по лестнице, на первом этаже дверь хлопнула за ним пружиной, и на Таганской улице было июльское тёплое солнце, шли трамваи, пахло нагретым асфальтом. Он остановился на тротуаре и первый раз за этот день дышал свободно.
Обратно добирался также через трамвай, метро и электричку с Ярославского. Он стоял у окна в проходе и смотрел в стекло, мелькали подмосковные перелески, дачные посёлки, сосны. Электричка ехала ровно и убаюкивала.
Он думал: я её видел, она почувствовала, я не открыл правды и не мог, я взял её руку, и эта рука для неё своя, а для меня первая, она ждёт, завтра Калинкин и Черток, и послезавтра я снова не позвоню, потому что некогда. Он обманывал её не один раз — он обманывал её каждый день, что молчал.