Чужая траектория (СИ), стр. 10

Электричка подходила к Калининграду.

Понедельник, 22 июля, начался в шесть утра: будильник (механический, с двумя колокольчиками) дребезжал на тумбочке. Аркадий встал, умылся, побрился; рука держала опасную бритву уверенно, работала без остановки, и он только наблюдал за этим со стороны, пока не закончилось. В столовой взял себе булочку и стакан чая за рубль двадцать копеек. Воздух прогревался и был еще немного влажным после ночи.

Путь в первый отдел пролегал через площадку перед главным корпусом: Калинкин явно сначала не будет угрожать, максимум констатировать факты, говорить ему надо только то, что можно проверить и побольше держать язык за зубами.

От парадной лестницы раскинулся отдельный длинный коридор. Пост охраны у дубовой двери с матовым стеклом. Дежурный был пожилой, в тёмном пиджаке, на лацкане медали. Он сверил пропуск со списком и поднял трубку внутреннего телефона.

— К вам Ефремов.

На том конце повисла короткая пауза. После дежурный посмотрел на Аркадия и сказал.

— Идите. Третий кабинет налево.

Длинный коридор с одной лампой посередине, двери без табличек, только номера. Аркадий нашёл третью слева и постучал.

— Войдите, — сказали ровным и тихим голосом — таким, каким он помнил его с проходной.

Калинкин сидел за столом спиной к небольшому окну с решеткой. От этого его лицо было в полусвете. На столе была папка, стопка чистых листов, рядом с ними — карандаш и пепельница с окурком «Беломора». На стене два портрета: Ленин и Дзержинский, второй в его прошлом мире до сих пор попадался в кабинетах, где лучше не шутить.

— Здравствуйте, Аркадий, — сказал он. — Садитесь.

Не «товарищ Ефремов». Аркадий сел на деревянный стул напротив, ноги ровно, руки на колени.

Продолжая смотреть на Аркадия, Калинкин открыл папку, которая была реквизитом, обозначавшим, что данные на него есть.

— Аркадий Николаевич Ефремов, 1933 года рождения, Кострома, Бауманка, выпуск пятьдесят шестого, в ОКБ-1 с октября прошлого года — так?

— Так.

— Родители: Николай Петрович, инженер на льнокомбинате; Вера Ивановна, учительница; сестра Елена, восемнадцати, медучилище — так?

— Так, — повторил Аркадий.

Калинкин говорил как по памяти, без выражения, не подглядывая в папку ни разу — как читают показания термометра.

— Невеста — Светлана Алексеевна Морозова, двадцати трёх лет, лаборантка НИИ фармакологии АМН. Свадьба запланирована на ноябрь. Так?

— Так.

— А как вам работается в отделе, расскажите поподробнее.

Аркадий помедлил — ровно столько, сколько нужно молодому инженеру.

— Работается нормально. Веду свой участок — анализ цепей управления. На прошлой неделе сдал справку по узлу № 4. Ведущий — Владимир Иванович, помогает.

— Ладно с коллегами?

— Ладно. С Пашкой Ивановым в общежитии живём в одном крыле, дружим со студенческих лет.

Калинкин сделал короткую пометку в блокноте, смотря при этом не в блокнот, а на него.

— А Светлана Алексеевна — она ведь в НИИ фармакологии? Мы её проверяли перед вашим оформлением.

Внутри прошёл короткий укол, снаружи ничего.

— Я знаю, — сказал Аркадий, и Калинкин чуть приподнял бровь — на полмиллиметра.

— Знаете?

— Светлана говорила. Когда мы документы подавали, её в институте предупредили, что будут спрашивать. Она сказала — это нормально.

Калинкин помолчал, потом произнёс ровно:

— Правильно. — Пауза. — Аркадий, я вас не пугаю и не проверяю. Это обычная режимная беседа — нового сотрудника со второй формой допуска первый отдел знает в лицо. Раз в полгода так разговаривать буду. Договорились?

— Договорились.

— Одно напомню, — голос был такой же скучный и ровный. — Никому из семьи, никому из друзей вне отдела — ничего про работу, даже намёков, даже когда невеста спросит «как день прошёл» — отвечайте обтекаемо. Ничего не подписывайте вне отдела, кроме почты, которая может уходить только Светлане и вашим родителям. Никаких знакомств с иностранцами и сомнительными элементами без согласования. Если кто-то посторонний настойчиво расспрашивает про ОКБ-1, то приходите ко мне в течение суток. Если за вами вдруг кто-то идёт по улице — тоже ко мне. Не паникуйте, просто приходите. Часто это никто, а иногда — кто-то. Ясно?

— Ясно.

Аркадий понял, что это было обычное дежурное напоминание, Калинкин работал по своему протоколу, который должен быть донес до каждого в полном объеме.

Калинкин закрыл папку, но в шкаф не убрал, дальше сказал не глядя: — Идите, Аркадий. У вас, кажется, дальше Борис Евсеич.

Аркадий сдержал реакцию.

— Да.

— Не задерживайтесь. Удачи, — сказал Калинкин, и пока Аркадий шёл к двери, добавил: — И передайте Борису Евсеичу — у нас всё в порядке, препятствий для работы не имеется.

Аркадий вышел и закрыл дверь.

В коридоре он простоял пятнадцать секунд, переводя дыхание. Часы показывали восемь сорок две; до Чертока оставалось сорок восемь минут — слишком много, чтобы сидеть под дверью, но достаточно, чтобы пройтись, привести лицо в порядок и подняться к приёмной без спешки.

Но теперь надо всегда держать в голове, что папка уже есть.

Секретарша подняла глаза от пишущей машинки.

— Ефремов, доброе утро.

— Доброе утро, — сказал Аркадий и остановился у стола.

— Подождите минуту, Борис Евсеевич еще занят, — сказала она.

Приёмная Чертока была небольшой, с тиканьем настенных часов; у стены стул, рядом стопка журналов «Радио» и «Техника — молодёжи». Аркадий сел, положил папку на колени и посмотрел на часы: девять двадцать девять.

Секретарша сняла трубку.

— Ефремов пришёл, Борис Евсеевич, — сказала она и, выслушав ответ, кивнула Аркадию: — Заходите.

Он открыл тяжёлую дверь.

Черток сидел за столом и не встал — это означало обычный рабочий вызов, без особого, — и Аркадий успел зафиксировать это за долю секунды и успокоился ровно настолько, чтобы войти без лишней скованности.

— Садитесь, Ефремов. Папку — сюда, — Черток показал жестом на приставной стол.

Аркадий сел, положил папку ровно перед собой, не на угол, убрал руки на колени. Черток развернул папку, рядом у него уже лежала та субботняя справка. Пробежался глазами по строчкам, было видно, что справка читалась всерьёз, в ней было отмечено пять или шесть пунктов.

— Расширенная справка хорошо написана, чище первой. — Черток перекинул взгляд на Аркадия. — Вы её писали один?

— Один, Борис Евсеевич, Владимир Иванович её не видел, несколько ночей дописывал в общежитии по ночам.

Черток подвел что-то карандашом.

— Узел номер четыре. Откуда вы взяли расчётный режим? Тут у вас стоит двенадцатое июля, цифры по нагреву — я их видел в протоколах испытаний. Откуда Вы их взяли, не припомню, чтобы они выдавались не ведущим?

— Из протоколов, которые лежали на столе у Владимира Ивановича. Я попросил посмотреть, он дал. Ничего не уносил и не копировал, только переписал часть необходимых данных к себе в тетрадь.

— Ладно, с этим разобрались, с Владимиром Ивановичем поговорю.

Черток перешел к следующему пункту.

— В рекомендациях указано «резервирование сигнальных цепей». Откуда идея?

— Из общих соображений, Борис Евсеевич. У нас в Бауманке был факультативный курс, вёл профессор Никитин. Там он без конца повторял, что если узел критичен, то его необходимо дублировать. В моменте было непонятно, но вот сейчас на расчеты легло хорошо после проверки в литературе.

Черток ждал, пока Аркадий завершит свою речь:

— Никитин говорите, не припомню я там такого профессора, хотя я сам давно из Бауманки.

Аркадий выдумал это имя, найти настоящее просто не было времени и возможности, теперь это мина, которая не давит, не видна, но она там. После такого провала изо всех сил старался держаться лицо ровным.

— Систематические проверки изоляции после каждого виброцикла тоже с ваших факультативов?