Чужая траектория (СИ), стр. 41

Пашка возвращался от дальних столов в десятом часу, со свёрнутым чертежом под мышкой, уже в шапке. Год назад он бы сел рядом, согрел бы чаю и потянул разговор ни о чём; сейчас он только сбавил шаг у стола, не выпуская чертежа.

— Сидишь, Ефремов. Мы по своим нагрузкам днём закрылись. — Сказал легко, как всегда, и сам не услышал, как назвал. — Чего ночуешь, узел не убежит.

— Не убежит. Я ещё немного, Паш.

— Ну, кремень. — Он поправил под мышкой чертёж и пошёл, уже в дверях окликнув кого-то из своей бригады.

«Ефремов». Аркадий отметил это коротко, без укола: Пашка бросил фамилию между делом, по-приятельски, и сам её не услышал. В том и было дело, что не услышал. Год назад они сидели бок о бок над одними нагрузками; теперь Пашка считал своё, он — своё, и общего стола, лыж, вечернего пара над углом больше не было. Развела их работа, не ссора. А пока Пашка этого даже не заметил, и хорошо, что не заметил.

Он пододвинул свежий лист и перечитал записку целиком, сверху вниз, как чужую. Проверял не мысль — мысль он знал, — а форму: нет ли где слова, под которым не стоит числа, нет ли тревоги, выдающей себя за расчёт, нет ли той единственной строки, которую он весь вечер загонял в зачёркнутое. Строки не было. Всё лишнее осталось дома, в перечёркнутом листе; здесь стояло только то, что любой в отделе мог бы написать, имея его глаз и его три недели. По делу, сухо, без нажима. Он подписал в нижнем правом углу, как полагается: инженер Ефремов, и дата. Чернила схватились не сразу; он подул на подпись и убрал лист в папку.

Приёмная Чертока была маленькой и узкой, проходной между залом отдела и кабинетом, и в ней всегда работала машинка. Нина Яковлевна сидела к ней боком, строгая, в блузке с длинным рукавом, волосы собраны в узел; щёлк-щёлк-щёлк уходило в звонок, в возврат каретки и снова в щёлк, и пахло краской от ленты, резко и канцелярски. У противоположной стены стояли два жёстких венских стула для ожидающих, в углу — серый картотечный шкаф с ящиками, в которых лежали копии распоряжений и журналы посещений; кто прошёл, к кому, с чем, всё было записано и подшито. Две двери, одна в коридор, другая в кабинет, стояли закрытые, как шлюз. Аркадий вошёл и постоял у порога, пока машинка добивала строку. На венском стуле у стены сидел незнакомый человек в пальто, с папкой на коленях, ждал к закрытой двери кабинета; из-за двери не доносилось ничего. К столу Аркадий шагнул, когда Нина Яковлевна дострочила абзац и сняла руки с клавиш.

— Нина Яковлевна. Это Борису Евсеевичу. — Он положил папку на угол стола. — Лично.

Она не торопясь распустила тесёмки, вынула лист, прочла адресата и первую строку — ровно столько, сколько читают, чтобы знать, куда класть. Взгляд её на секунду задержался не на тексте, а ниже, в углу, где должна была стоять и не стояла ещё одна подпись; задержался и снялся. Она ничего не спросила. Знала всех инженеров отдела в лицо, помнила, кто с чем и через кого ходит, и то, что бумага идёт прямо, без ведущего, прочла, должно быть, раньше, чем Аркадий успел бы это объяснить, да он и не собирался объяснять. По тому, как ровно она положила лист в стопку входящих, не отделив и не выделив, нельзя было понять, хорошо это или худо.

— Положу Борису Евсеевичу. — Она пометила что-то в журнале входящих ровной рукой и пристукнула по углу листа штампик с числом. — Сегодня он в министерстве до вечера. Прочтёт завтра.

— Спасибо.

— Идите, Аркадий.

Человек в пальто привстал было со стула, решив, что теперь его очередь, но Нина Яковлевна, не поднимая головы, качнула ему рукой — погодите — достала из ящика чистый бланк и заправила в каретку. Машинка за спиной защёлкала снова, как до него. Лист Аркадия лежал в стопке третьим или четвёртым, под чьим-то рапортом.

Он вышел в коридор, постоял у закрытой двери приёмной. Пустой угол, где у всех стояла виза ведущего, он оставил нарочно, на трезвую голову — и теперь, под штампиком, листа было не вынуть, не отозвать, не переиграть. Бумага шла наверх мимо Семихатова, тихим листом в полстраницы. Он пошёл залом к своему столу: на сегодня оставалось законное дело, а вызова ждать было рано.

Глава 17. Разговор с Чертоком

В четверг, к середине дня, за Аркадием пришли.

Записку он сдал в начале недели и решил про себя, что вызова ждать рано. Черток читает не вдруг: бумаг у него стопками, а эта пришла мимо ведущего, без визы в углу, такую иной начальник и вовсе отложил бы в долгий ящик, пока подопрут порядком. Вышло иначе. Прошло три дня, не больше.

Он сводил для группы прошлогодние нагрузки, законное своё дело по графику, когда от внутренней двери, что вела через приёмную, его окликнули по имени. Нина Яковлевна стояла на пороге зала, не входя, придерживая створку рукой.

— Аркадий. Борис Евсеевич вас просит. Сейчас.

Не «зайдите при случае», не «к концу недели». Сейчас. Он собрал чужие колонки в папку, чтобы стол не остался раскрытым в его отсутствие, и пошёл за ней. Приёмную миновал в три шага, не присаживаясь; дальняя дверь была уже отворена.

В кабинете было тихо, и тишину держали часы. Они тикали в углу мерно и громко, как тикают только там, где больше нечему звучать; в зале такого не услышишь, в зале гул и треск арифмометров. Черток сидел за столом спиной к окну. За стеклом стояла не та январская белизна, какую Аркадий помнил с планёрки, а ровная мартовская серость; по двору шёл мокрый снег и таял на лету. Свет падал в лицо вошедшему, а лицо хозяина оставалось в полутени — так был поставлен стол, и Аркадий это заметил ещё в первый свой приход сюда, летом.

Записка лежала перед Чертоком. Его, аркадиев, лист в полстраницы, и по левому полю шли карандашные пометки, короткие, в две-три чёрточки. Читал всерьёз.

Черток дочитывал какую-то чужую страницу. Дочитал, отложил её в сторону, тогда поднял глаза.

— Садитесь, Ефремов.

Аркадий сел за приставной стол, тот, что стоял буквой Т к главному. Стул был жёсткий, в самый раз для разговора, который не затянется. Черток не встал, когда он вошёл, и не привстал теперь; это был знак обычного, рабочего вызова, и Аркадий читал его так. Особым тут было не то, как его приняли, а то, что приняли одного и про эту бумагу.

Черток положил ладонь на лист, не прижимая, просто накрыл.

— Я прочёл.

Пауза. Часы отсчитали несколько секунд.

— Здесь у вас результат. — Он говорил тихо, и в тихом голосе каждое слово стояло отдельно, и оттого слышалось до последнего звука. — Запас по продольной у тяжёлой сборки садится. Это видно, это сведено чисто, тут спорить не с чем. — Карандаш в его руке тронул нижнюю часть листа, то место под последней строкой, что осталось у Аркадия незаполненным. — А вот здесь у вас пусто. Под выводом нет вывода.

Аркадий держал лицо. Он оставил это место загодя, на свежую голову, чтобы не подпереть строку тем, чего подпереть нельзя. И Черток нашёл его прежде всего прочего, первым же движением карандаша, будто знал, куда смотреть.

— Я понимал, что доказательства под этим не стоит, Борис Евсеевич. Писал то, что мог свести.

— Свели аккуратно. — Черток отнял ладонь от листа. — Я о другом. Вы пишете: проверять на стенде всю сборку до пуска. Это требование. За требованием стоит вывод: непроверенный запас на этой машине опасен. Откуда вывод?

— Из самого хода дела. Ранние срывы семёрки шли от колебаний. На лёгкой машине обходилось — масса невелика. С тонной не обойдётся.

— «Не обойдётся» — вы это знаете или предполагаете?

Вопрос был задан ровно, без нажима, и оттого по нему нельзя было проскользнуть. Аркадий держал в уме ту самую разницу, которой Черток и касался, и держал её давно: между тонким запасом, какой есть у всех и всегда, и запасом, про который он знал, что тот не выдержит. Первое можно было выложить. Второе нельзя было и обозначить, не открыв при этом, откуда оно у него взялось.

— Предполагаю по характеру явления. Колебания плохо ловятся по узлам и задним числом, это известно по прежним пускам. На большой массе цена ошибки выше.