Чужая траектория (СИ), стр. 38

Ответ пришёл по сроку, и пришёл трезво, не как отмашка дурака. Стендовую базу делят две темы; всю сборку до апреля на вибро не поставить; то, что не успеют обосновать к сроку, в график не войдёт. Это прозвучало спокойно — люди за столом считали календарь и были по-своему правы. Возражали по сути верно: времени до апреля и вправду не было. Аркадий это слышал и не спорил. Всё было так.

Мишин выслушал и бросил в зал, ни к кому в отдельности:

— Тревога должна считаться. Чем подопрёте — цифрой или ощущением?

Вопрос был общий, его задавали всей комнате, и отвечать вслух Аркадию не пришлось. Цифр у него было ровно столько, сколько у всех за этим столом, — ранние аварии да возросшая масса. Остального он вслух не сказал.

Разбор кончился без итоговой речи — просто перешли к распределению по узлам, и зал начал подниматься. В дверях договаривали уже на ходу: апрель — это жёстко при такой машине; стенд бы поставить, да некогда; значит, опять делить базу и сидеть в ночь. Семихатов в дверях задержался, переложил папку из руки в руку, на Аркадия не оглянулся — ему предстояло разводить две темы по одному стенду, и это была забота на сегодня, а не на лето. Аркадий вышел в коридор последним из своих.

К Семихатову он подошёл в тот же вечер, с папкой. Не за разрешением — с выводом по своему участку: свёл майские протоколы по виброциклам, разнёс по нагрузкам, вынес отдельным листом, где у тяжёлой сборки запасы тоньше всего. Семихатов сидел над чужими расчётами, в очках с круглыми стёклами, вполоборота; его ждали ещё в двух местах.

Стена из зала была ещё при нём: срок, который не подвинешь, и стенд, который не успеть. Нести её сюда целиком было незачем; он принёс то, что у ведущего проходит, — чистую прикидку по своему участку, а про стенд решил сказать с краю, вполголоса, как рабочую тревогу.

— Николай Фёдорович. По динамике первая прикидка.

— Кладите.

Семихатов отодвинул свою папку, подвинул его лист к лампе и прошёл его глазами молча, сверху вниз. На середине задержался, провёл пальцем по колонке, вернулся к началу, снова к середине. Где-то на третьей строке хмыкнул, провёл ногтем под строкой.

— Сведено чисто. По маю всё ваше? — Аркадий подтвердил. — Хорошо, в работу пойдёт.

Он снял очки, протёр стёкла краем платка, надел снова — и только тогда поднял глаза. Лёгкая часть прошла; дальше Аркадий пошёл осторожнее.

— Тут одно. По тяжёлой сборке запасы не проверены, считаны по узлам. Я бы поставил всю сборку на стенд, на вибро, до первого пуска. Опираясь на ранние аварии семёрки и на массу.

— Знаю, что поставили бы. — Семихатов не удивился и не возразил сразу; он будто держал этот ответ давно наготове. — Стенд под всю сборку — это недели. До апреля их нет.

— Аварии семёрки были по колебаниям. На лёгком шаре это не вылезало, шар лёгкий. На тонне вылезет.

— Может, и вылезет. А может, обойдётся — и тогда мы зря отдали недели, которых и так нет. — Он подвинул лист обратно, к самому краю стола. — Ефремов, я не против стенда. Я против того, чтобы нести наверх стенд, которого мы к сроку не обоснуем. Несём то, что успеваем доказать. Остальное — после первого пуска, если он покажет.

— После первого пуска может быть поздно.

Это вышло чуть резче, чем он хотел, и он сам это услышал. Семихатов поднял на него глаза, без обиды: видно было, что молодой торопится по делу, не сгоряча.

— Может. А может, в самый раз. У вас есть цифра, которая это знает наперёд? — Аркадий промолчал. — Вот и у меня нет. Срок держит Главный, не я; я держу то, что под этим сроком обосную. Принесёте мне расчёт, который перевесит недели, — пойду с ним сам куда надо. Принесёте тревогу — её и в зале сегодня хватало.

— Расчёт будет. Дайте свести виброциклы начисто.

— И сводите. На них и держитесь, это ваша работа. С чистым листом приходите — тогда и разговор другой.

Он был прав, и правота эта была рабочей — той самой, какую не перешагнёшь голосом. Аркадий видел её изнутри и от этого молчал: возразить по существу было нечем.

— Понял, Николай Фёдорович. В работу так в работу.

— И правильно. Чутьё у вас на это есть. Только чутьё — половина дела. Вторая половина — расчёт.

Аркадий забрал визированный лист и отошёл к себе. Участок ведётся, бумаги приняты, ведущий доволен прикидкой — всё так. Он завязал папку с визированным листом и убрал в стол, к дальней стенке ящика. За окном давно стемнело; в зале оставались на ночь те, кому считать заново. Коленкоровая тетрадь лежала тут же, под папкой; он притянул её, открыл на чистой странице и снова закрыл. Не на этом листе.

После разбора он стал задерживаться допоздна. Узел по динамике не пускал: цифры приходилось гонять по второму и третьему разу, чтобы законная их часть звучала твёрдо, без зазора. В зале к этому часу оставались две-три лампы, столы стояли пустые, в дальнем конце кто-то время от времени стучал линейкой о стекло, и звук уходил в темноту коридора. Работа шла медленно, без рывков. В этот час никто не ждал и не торопил. За стеной дежурный прошёл с ключами, погремел связкой у дальней двери и вернулся к себе; потом снова стало тихо.

Раньше в такие вечера приходил Пашка. Сворачивал свои нагрузки, ставил на угол стола два стакана с чаем — себе и ему, — садился боком и под чай заводил болтовню: про лыжи, про столовую, про то, кого куда позвали и кто на ком женится. Теперь Пашка работал в другой теме, на хвостах прежнего, и группа автоколебаний шла мимо него. Соседний стол, на который он обычно сваливал свою папку и за которым грелись их два стакана, с утра стоял прибранный, стул задвинут — так и простоял весь день. В этот вечер Пашка прошёл через зал к выходу, на ходу натягивая пальто, увидел Аркадия за лампой и притормозил у его стола.

— Ну ты сидишь, Аркаш. Мы по нагрузкам ещё днём закруглились, я домой. Чайник я к нашим унёс, ты не теряй.

— Иди, Паш. Я ещё посижу.

— Чего сидеть, узел не убежит. — Он притопнул, греясь, и махнул рукой. — Ну, как знаешь. Кремень ты, Аркаш.

Он хлопнул его по плечу, без всякого второго дна, тёплый, как всегда, и пошёл к двери, уже окликая в коридоре кого-то из своих.

Аркадий остался один. По привычке он потянулся к углу стола, где раньше к этому часу стоял бы стакан, — и рука легла на пустое сукно. Чайник Пашка унёс к своим; грел его теперь там, среди тех, с кем считал нагрузки, и обиды в этом не было. Аркадий хотел было сказать ему вслед что-то про свой узел, про то, на чём застрял, — и не сказал. Слова примерились к Пашкиной спине в пальто и не подошли: то, на чём он застрял, было уже из другой комнаты, не из той, где чай, лыжи и кто на ком женится. Подвинул лист ближе к лампе и вернулся к колонкам; в зале не осталось ни звука, только линейка ещё раз звякнула о стекло и смолкла.

Домой он вернулся в восьмом часу. На стекле к этому времени стоял мороз сплошной коркой, на полке негромко бормотал репродуктор. Светлана сидела под лампой и переписывала что-то в тетрадку аккуратным почерком — список, как он разглядел потом, реактивов и склянок: в медсанчасти при заводе ей наконец дали место по её части, и она готовилась к первому дню. На столе стоял стакан в подстаканнике, чай в нём давно остыл — она забыла про него, увлёкшись своим списком.

— Поздно сегодня, — сказала она, не отрываясь от строчки, и подняла глаза, когда он снял пальто. — Поел там хоть?

— В столовой. Ты-то садилась?

— Тебя ждала, грею. — Она отложила карандаш, сходила на общую кухню и вернулась с тарелкой. — Бери, пока тёплое.

Он сел, придвинул тарелку. Светлана убрала свою тетрадку, села напротив, подперла щёку рукой и смотрела, как он ест, без вопросов, спокойно. Он рассказал ей про разбор то, что можно: большое изделие, срок до весны, считать приходится заново, всё с начала, оттого и поздно. Опустил остальное — свой участок, стенд, стену в зале, разговор с Семихатовым. Ничего не выдумал взамен; сказал меньше, чем было, и на этом остановился, и в комнате от этого ничего не дрогнуло.