Чужая траектория (СИ), стр. 37

Это была уже его работа. Стол стал рабочим местом по делу: к нему сходились копии, в ящике лежала тетрадь с перечнем, на сукне по порядку ждали разбора майские листы. Карандаш ходил по бумаге уверенно, без прежней оглядки на зал. Первые недели на участке ушли на то, чтобы свести разрозненные колонки в одну руку: он приходил раньше прочих, раскладывал листы, пока зал был пуст, и работал, пока за окном не синело и в зале не загорались лампы.

В столбцах он искал частности: где у машины прошлым летом всплывали колебательные неприятности, на каком участке, при какой нагрузке и как их тогда снимали — наспех, по месту. Говорить об этом можно было вслух, не оглядываясь: прошлогодние сводки читал всякий. С выводами он не спешил и не забегал вперёд даже про себя — брал одну цифру, клал рядом другую, смотрел, сходятся ли. Цифры послушно ложились в строку, а доказательства из них не выходило. Спотыкался он на одном и том же: от совпадения нужно было дойти до причины, а причину назвать он не мог.

То, чем держалась эта сходимость, сидело у него в голове и на бумагу не шло. Карандаш пошёл медленнее, чем шёл при обычном счёте, — там мысль обгоняла руку, здесь рука останавливалась на каждом слове. Он перечитывал колонку, ставил галочку там, где цифра совпадала с тем, что помнил, и галочек выходило больше, чем строк, которыми он мог это совпадение объяснить. Он вывел строку про возросшие динамические нагрузки на тракт при тяжёлой сборке — и перечеркнул, оттого что строка обводила то, что и так на виду, а под ней оставляла пустоту. Переписал короче, законнее, ещё раз перечитал. «Сходится — а чем подпереть?»

Он отложил карандаш, размял затёкшие от мелкого письма пальцы и снова взялся за ту же колонку. Рука уставала раньше, чем кончались доводы; письмо мельчало, строчки лезли одна на другую, и приходилось переписывать набело. Колонка от переписывания яснее не делалась.

Опереться он мог на немногое, и это немногое было прочным: ранние аварии Р-7, серию прошлогодних срывов один за другим, первый чистый полёт только к концу лета, тонну с лишним против прежних восьмидесяти килограммов; запасы по виброустойчивости, которые при таком росте массы уже не запас, а граница. В тетрадь — ту же коленкоровую, в которой летом записывал, что вспомнить по автоколебаниям, чтобы войти в группу, — лёг рабочий перечень: поднять июнь и неудачные пуски, свести по виброциклам, прикинуть нагрузки всей сборки на стенде, найти, где запас тоньше всего. Раньше он писал в неё, чтобы не отстать. Теперь — чтобы доказать.

Нефёдов за соседним столом сворачивал телеметрию, на чей-то вопрос отозвался ровным голосом, что по его части всё в норме, и собрался домой. По залу ещё тянулся вечерний гул — про сроки, про то, что две темы на один вибростенд не разведёшь, про сверхурочные, которые теперь надолго. Аркадий подчеркнул последнюю строку дважды и тетрадь не закрыл: с неё и начинать утром. Дверь была открыта, повод был законный.

Разбор по Д собрали на той стороне, у проектантов, в четверг шестого февраля. Зал был не тот, где сходилась группа: длинный стол вдоль всей комнаты, по стенам приколоты чертежи изделия — обводы под научную аппаратуру, разрезы, узлы, которых Аркадий вблизи ещё не видел, — и большое окно, забранное по краям февральским морозом. Народу набралось вдвое против обычного: проектанты, ведущие по узлам, расчётчики с той стороны, среди своих — Семихатов, собранный, как на планёрке. Аркадий сел не в первый ряд и не с краю — ближе к окну, чтобы слушать.

До начала по залу шло вполголоса. Кто-то у плакатов считал, что масса утроит работу по динамике против прошлого года; сосед справа, не оборачиваясь, отозвался, что втрое тут мало — считать придётся заново, от первой цифры. Третий обронил, что заново-то ладно, времени бы дали. На это никто не ответил. Аркадий слушал и складывал у себя: тонна с лишним меняет всю картину — другая машина, другие запасы, другие стенды; разговор сейчас сам собой выйдет на устойчивость и нагрузки.

Мишин вошёл, когда зал ещё рассаживался, и сразу сел во главе стола. Зал затих сам, без команды; разговоры у плакатов осеклись, последние сели на свои места. Аркадий слышал эту фамилию ещё прошлой осенью, в коридорных разговорах — её называли тем особым тоном, каким называют человека, к которому ходят наверх по серьёзному делу и от которого возвращаются другими. Теперь за столом сидел не седой человек, какого он зачем-то ждал, а плотноватый, лет сорока с небольшим, с крупной головой и высоким лбом; лицо открытое, но без мягкости, взгляд быстрый, оценивающий — человек слушал и считал одновременно. «Вот кому доказывать.» Он отметил это и больше к этому не возвращался: впереди был долгий разбор, у него — свой узкий участок на нём.

Предисловий Мишин не делал. Спросил у проектной стороны, на каком этапе обводы и где сходятся массы, выслушал, не перебивая, до первой общей фразы — и оборвал на ней.

— Это в килограммах. Назовите по сборке, не по эскизу.

Цифру назвали. Мишин выждал, точно складывал её с чем-то своим, и пошёл дальше: к запасам, к нагрузкам, к тому, что уже считано и что ещё нет. Говорил скупо, не повышая голоса; от общих слов отмахивался прежде, чем их договаривали, и всякий раз возвращал разговор к числу. Один из проектантов помянул запас по устойчивости — мол, процентов пятнадцать против прежнего держим. Мишин качнул головой, не заглянув в листы.

— Пятнадцать к чему? К лёгкой схеме. К этой машине пересчитайте, тогда и назовёте процент.

Проектант сел записывать. По залу прошло короткое движение — несколько человек разом поправили что-то у себя. Когда ведущий по терморежиму начал издалека, Мишин дал ему две фразы и поднял ладонь:

— Это после. Сейчас — массы и устойчивость.

В этом он был не похож на Чертока, которого Аркадий привык видеть наверху. Черток держал паузу, смотрел и молчал, и молчание было его инструментом. Этот не молчал — он считал вслух и резал, и за коротким его вопросом всегда стояло другое, не сказанное: что у вас под этим, какая цифра, чем держится. Зал перед ним подтянулся и отвечал без лишнего: этот сразу слышал, где сыро.

Аркадий держал перед собой свой узкий лист и считал в уме заодно с залом, на полшага позади: пока называли массу по сборке, он уже знал, куда она потянет по нагрузкам, и сверял чужую цифру со своей. Странная это была работа — слушать то, что для него не ново, и держать при этом лицо человека, который слышит впервые. По краю окна мороз за разговор подобрался ещё ближе к середине стекла.

Срок проговорили без отдельного объявления, он шёл подкладкой ко всему. Кто-то из проектантов помянул, что к лету по-хорошему не успеть. Мишин отозвался, что лето здесь не срок.

— Главный требует первый пуск в апреле. Из этого и считайте.

Почему именно в апреле, он не объяснял; срок привезли готовым, и обсуждать его было не на этом столе. По залу прошла короткая заминка — кто-то отложил карандаш, у окна скрипнул стул, проектант рядом с Семихатовым тихо переложил листы, — и заминка тут же стянулась обратно в работу. Спорить со сроком никто не стал: спорят с тем, что можно подвинуть, а этот привезли с самого верха. Несколько человек переглянулись и снова уткнулись в листы; от срока работа не отменялась, только делалась плотнее. Аркадий смотрел в свой лист. Апрель ложился туда, куда он и без всякого листа знал, что он ляжет. На полях он ничего не приписал; карандаш так и остался лежать поперёк листа.

Дошли до устойчивости тяжёлой сборки, и тут было его место. Первым об этом заговорил расчётчик с той стороны: при возросшей массе прежние запасы по динамике не проверены, считаны по узлам, и хорошо бы прогнать всю сборку на стенде, а не сводить по частям. Семихатов назвал его фамилию, кивнул в его сторону, и Аркадий понял: теперь его участок. Он добавил, сжато и по делу, что ранние аварии семёрки показали, как плохо ловятся колебательные явления, по месту и задним числом; что при тонне с лишним их надо проверять на стенде всей сборкой, до пуска, иначе запас остаётся на бумаге. Выложил столько, сколько мог законно, и замолчал.