Чужая траектория (СИ), стр. 36
Писал он медленнее, чем считал обычно. Когда шёл расчёт, карандаш двигался сам, мысль обгоняла руку, которая едва за ней поспевала; теперь было наоборот — он останавливался на каждом слове, оттого что знал слишком много и почти ничего из этого нельзя было занести на страницу. Записал то, что знал и без всякого будущего, как знает всякий инженер, читавший сводки: прошлогодние пуски Р-7, майскую неудачу, серию срывов один за другим, первый чистый полёт только к концу августа. Колебательные явления у машины были, их ловили и давили по месту, и об этом можно было говорить вслух, не оглядываясь. Потом — про массу: тонна с лишним меняет всю картину динамики тяжёлой сборки, прежние запасы по виброустойчивости при таком росте уже не запас, а граница. Вывел строку про то, что надо проверить динамику тракта при возросшей нагрузке, — и перечеркнул, не понравилось, как легла, слишком обнажала, куда он смотрит. Переписал осторожнее, обходя слова, которых у этого года ещё не было. То, что он помнил по-настоящему, — где и как тряхнёт первый Д, — на язык тетради не ложилось вовсе. Здесь ещё не знали, какое имя дать именно этой связке, а называть самому было нельзя. Он сидел над строкой и выбирал то немногое, что мог положить на бумагу законно: ранние аварии, возросший вес, нагрузки на тракт. Перечеркнул ещё раз, переписал короче. «Помню. А доказать?»
Тут была разница с осенью, и он чувствовал её, не проговаривая. Тогда, у бокса, у него было только «я знаю» — и ни одной бумаги за этими словами, ничего, что можно положить на стол; оставалось стоять рядом и молчать. Теперь было чем ответить: можно опереться на то, что уже случилось у Р-7, на простую тяжёлую тонну, и спросить так, что никто не удивится вопросу. Впервые за всё это время руки знали, что делать.
Встал, прошёл к столу Семихатова. Тот сидел над раскрытой папкой, в очках с круглыми стёклами; на полях у него уже стояли три короткие пометы.
— Николай Фёдорович. На минуту.
— Давайте.
— Раз динамика по Д на мне, хочу поднять протоколы по последним пускам Р-7. Вибрационные, где были колебательные неприятности.
Семихатов снял очки, протёр стёкла краем платка, но сразу не ответил.
— По маю копия есть. Июнь надо искать. По неудачным — у меня в шкафу, не всё, но что дадут. Журнал наблюдений по виброциклам тоже подниму.
— И ещё масса. На сборке всё поедет иначе. Хочу сначала прикинуть по факту, что уже вылезало, а потом лезть в расчёт.
— С протоколов, значит.
— С них.
Семихатов надел очки и только тогда посмотрел прямо. Не подозрительно; скорее примерял, не слишком ли широко молодой инженер взял с первого дня.
— Обычно начинают с теории.
— Теория никуда не денется.
Он коротко хмыкнул, подвинул к себе блокнот, но писать не стал.
— По тяжёлой сборке готовых расчётов почти нет. Лёгкий шар такого не требовал. Придётся считать заново. Завтра отдам копию по маю и июню; по другим посмотрю, что открыто, что через первый отдел. Перечень будет у вас в среду.
Он закрыл блокнот ладонью.
— Динамику и устойчивость по Д ведёте вы. Остальные узлы за ребятами, как были. Что нароете — несёте мне, я ведущий. Нянчить не стану.
— Понял.
— Глаз у вас, Ефремов, был тогда в цехе, на патрубке. Потому и участок ваш. Не растеряйте.
— Постараюсь.
Семихатов уже тянул к себе соседнюю папку. Разговор кончился без точки, просто место на столе понадобилось под другую работу. Он оставался ведущим, и завтра Аркадий снова придёт к нему, только уже не за разрешением, а с бумагами.
У своего стола Аркадий сначала не сел. Подвинул тетрадь, провёл пальцем по перечёркнутым строкам. Законные слова про массу и динамику выглядели бедно, почти ученически; под ними лежало совсем другое, и это другое нельзя было даже назвать. Семихатов дал протоколы — значит, первый ход прошёл. Дальше придётся идти по цифрам: показать совпадение там, где его пока не ищут, не перескочить через доказательство, провести сырой вывод мимо людей, которые увидят сырость и будут правы.
Он сел, ещё минуту не трогал карандаш. У дальней стены снова звякнула линейка о стекло. Аркадий дописал строку: начать с майских протоколов. Закрыл тетрадь и убрал в ящик.
Вернулся он в шестом часу. За окном давно стемнело, к половине седьмого стояла полная зимняя ночь, на стекле проступил мороз. В комнате горела настольная лампа под зелёным абажуром, на полке тихо бормотал репродуктор. Светлана держала его ужин тёплым на краю общей плиты и внесла, едва он стукнул дверью. Он снял пальто, повесил на гвоздь у двери, сел; холод улицы ещё с минуту держался в ткани и в пальцах, тая в тепле комнаты.
— Будешь? — Она уже разливала по тарелкам. — На крыле опять у кого-то подгорело, тянет на весь коридор.
— Буду. Сама-то ела?
— Тебя ждала.
Сели за стол. Репродуктор досказывал последние известия и переходил к музыке. За стеной привычно шумели соседи, по-семейному; где-то дальше по коридору хлопнула дверь, протопали и вернулись. Их совместный быт шёл уже второй месяц и понемногу укладывался в привычку — кто за чем идёт на кухню, чья очередь к умывальнику, где у них лежит хлеб, — и в этой укладывающейся привычке было то спокойствие, которого он, чужой здесь человек, не заслужил, а получил даром.
— Поздно ты сегодня. Устал? — Светлана пододвинула ему хлеб.
Спросила просто, как спрашивают, когда рады, что человек вернулся, без всякой проверки в голосе. Отломил хлеба, ответил не сразу.
— Совещание было у Чертока. Объявили новое изделие, большое. Срок поставили до лета — теперь будет плотно.
Сказал — и не сдвинулось ничего, рука пошла к хлебу сама собой. Он опустил остальное: и свой участок, и то, что назвали его лично, и тетрадь в столе, — но ничего не подменил выдуманным.
— Большое — это хорошо?
— И хорошо, и тяжело.
Она переспрашивать не стала — правила знала давно, не первый год живёт рядом с режимом. Помешала суп, сказала своё:
— Плотно так плотно. Буду ужин на плите оставлять, ты хоть его не забывай. — И, погодя: — А я завтра в поликлинику зайду насчёт места. Может, и здесь по моей части что найдётся.
Декабрьская «планёрка» всплыла сама, не к месту. Тогда он соврал почти на ходу, чтобы закрыть пустяк, и потом долго помнил не слова, а их лёгкость. Сейчас он тоже оставил за порогом лишнее: участок, личную строку Чертока, тетрадь в ящике. Но удобной выдумки в этот раз не понадобилось. Он сказал меньше, чем было, и на этом остановился.
После ужина Светлана убрала тарелки, достала штопку, села под лампу. Нитку она держала губами, потом сердито сняла: опять махрится. Репродуктор тянул негромкую музыку, за окном стояла январская ночь. Аркадий смотрел на её руки и думал не сразу о завтрашнем: сначала о том, как она внесла ужин, едва он стукнул дверью, о хлебных крошках у края стола, о том, что в комнате наконец стало тепло.
Потом всё равно вернулся к делу. Завтра Семихатов отдаст копии по маю; через неделю-другую появятся первые цифры, которые можно положить на стол. Потом — Семихатов, Мишин, чужие правки, чужие сомнения, месяцы до весны. Его память тут ничего не сокращала. Без расчёта она оставалась памятью, а не доказательством.
Светлана через стол накрыла его ладонь своей, ненадолго, без слов. Ладонь была тёплая. Он не убрал руку. Репродуктор пошуршал, музыка на секунду просела и снова выровнялась. За окном держался мороз. Завтра с утра он садился за майские протоколы — и это был уже не «я знаю», а первый ход.
Глава 15. Задание
Майские протоколы Семихатов отдал во вторник, как и обещал, — тонкую папку копий, перехваченную бечёвкой, и сверху листок, по каким виброциклам что смотреть. Аркадий развязал бечёвку, разложил листы по столу в том порядке, в каком шли испытания, и придвинул лампу. За окном к четырём уже синело, по залу зажигали свет, кто-то у дальней стены катал линейку взад-вперёд по сукну. Он взял карандаш и начал с цифр — с того конца, с которого заранее знал, что подойдёт.