Чужая траектория (СИ), стр. 35

Кошкин ходил между столами не так, как в декабре. Тогда он вёл свою группу, как ведут корабль в штиль, мелкими порциями, лишь бы день был занят. Теперь он подобрался, чаще задерживался у телефона в коридоре, говорил коротко и клал трубку быстро. По залу шло вполголоса, без имён и без подробностей: будет тяжёлый; Главный торопит; в понедельник, говорят, скажут. Разговор начинался у шкафа, переходил к окну, там глох и через пять минут всплывал уже у чертёжной доски. Витя Иванов за соседним столом всё спрашивал, к кому это относится и кого зовут; ему отвечали, что узнаем в понедельник, и сворачивали тему.

Осенью Аркадий от такого гула уходил к своему столу. Открывал тетрадь на любой странице, склонялся над цифрами и пережидал. Теперь не уходил. Стоял рядом, молчал, слушал, кто с кем успел перекинуться словом, кого позвали в соседнее крыло, у кого вдруг пропали шутки. Карандаш в пальцах лежал остриём вниз и оставил на ногте серую полоску; он заметил её только тогда, когда Витя Иванов через проход снова спросил про «тяжёлый». На это опять ответили: в понедельник узнаешь.

В понедельник он проснулся до будильника. У общего умывальника вода шла тонкой струёй, бритва цепляла подбородок; из комнаты тянулся голос репродуктора. Светлана включила его негромко и под бормотание про план и обязательства собиралась на свою сторону дня. В семейном секторе по утрам теснились чужие шаги, пар из кухни и запах вчерашней капусты. К проходной он шёл налегке; мороз стоял сухой, к девяти только начинало сереть. В субботу, перед уходом, Пашка обронил, что наших тоже зовут — по спискам, не всех подряд. Тогда Аркадий отозвался, что слышал, и доел молча. Теперь эти слова вернулись уже без чужого голоса.

Совещание собрали к десяти, в кабинете Чертока. К рабочему столу был приставлен длинный, и по обе стороны стояли деревянные стулья; окно за спиной у хозяина серело январём, по краям стекла лежал мороз узором. На столе — папка, карандаш, графин с водой; ничего лишнего — обычное рабочее помещение, в котором решают дело, а не служат собрания. Кабинет наполнялся своими: подходили по списку, рассаживались, переговаривались вполголоса. Кто-то сказал, что тонну потянет, не меньше; ему ответили, что до лета — это сильно при такой машине; третий, не разворачивая мысли, обронил про холод на полигоне весной. Из угла, где сидели проектанты, доносилось про обводы и про то, что считать придётся с самого начала. Аркадий сел в середине, не с краю и не в первый ряд. Семихатов прошёл к своему месту собраннее обычного, будто уже знал, зачем собрали; Аркадий это отметил и значения не придал. Кошкин устроился чуть в стороне, поправил очки в тонкой металлической оправе и раскрыл свою папку — на свою линию, отдельно от прочих. Рядом с Семихатовым сел Нефёдов, разложил листы телеметрии, ждал, как ждут люди, привыкшие, что их позовут к концу.

Черток вошёл быстро, сухой в движении, как всегда, сел — и зал стих сам, без команды. Предисловия не было.

— Главный определил следующее изделие. Объявляю.

Папку раскрыл — и не заглянул в неё.

— Объект Д. Тяжёлый, под научную аппаратуру, порядка тонны. Тот самый. Возвращаемся к нему.

Объект Д знали не по слухам. Осенью он уже стоял в планах, потом его отодвинули ради простого шара, чтобы успеть первыми, и вот теперь вернули на стол. Кто-то отложил карандаш. У проектантов зашуршали листы. Нефёдов, сидевший рядом с Семихатовым, на мгновение перестал раскладывать телеметрию. Тонна с лишним против восьмидесяти килограммов — совсем другая машина, другие запасы, другие стенды. Это не требовало пояснений. Черток дал залу полминуты и продолжил:

— Главный требует первый пуск до лета.

В дальнем углу кто-то присвистнул, коротко, почти без звука. Стул скрипнул. Черток не стал объяснять, почему именно до лета; срок сюда уже привезли готовым. Аркадий смотрел в лист, хотя на листе пока стояли только дата и заголовок. В слова «до лета» сразу попал апрель. Д не уйдёт с первой попытки — это знание лежало рядом с карандашом, таким же ненужным сейчас предметом. Назвать причину в январе здесь ещё не могли. Он не записал ничего.

Дальше пошло распределение. Черток не расставлял ударений: фамилия, участок, срок.

— Проектная часть — на Тихонравове. Терморежим — Воскресенский, ориентация и орбита — по своим ведущим, как было.

Назвал ещё две фамилии, не задерживаясь, и дошёл до второго изделия.

— Хвосты по ПС-2 закрывает Кошкин. Доводите до архива, новых сил на это не дам.

— Понял, — отозвался Кошкин. Очки съехали к переносице, он поправил их карандашом и сделал пометку. ПС-2 оставался за ним, новая тема проходила мимо.

— Автоколебания — группа Семихатова, теперь по Д. Людей по узлам распределите сами, доложите к среде.

Семихатов качнул подбородком.

— Так, Борис Евсеевич.

Черток дошёл до следующей строки, но в папку не посмотрел. Глаза остановились на Аркадии.

— Динамика тяжёлой сборки по Д — ваш участок, Ефремов. Лично. С вас и спрошу.

Ответа Черток не ждал. Следующая строка уже была про стенды, смежников и первые прикидки. Аркадий придвинул к себе лист, поставил рядом с датой два слова: «Д, динамика». Чернила на соседнем листе у Нефёдова ещё блестели; Нефёдов успевал писать быстрее.

За столом эту строку приняли как обычную. Нефёдов не поднял головы. Кошкин в своей папке поставил галочку, Семихатов что-то дописал на полях. Аркадий убрал левую руку с колена: ногти больно вдавились в ткань. Графин перед Чертоком поймал серую полоску окна; полоска дрогнула, когда у стены подвинулся стул.

Теперь по Д у него был не общий хвост, а свой кусок. Большой, неудобный, с чужими допусками и майскими авариями за спиной. Про первый Д он не записал ни слова. На полях хватило бы двух слов, и эти два слова нельзя было писать.

Никитин тоже всплыл на секунду — не имя даже, а пустое место в той летней справке. Черток тогда оставил это пустое место в покое. Аркадий слушал про стенды, держал карандаш над листом и не записывал лишнего.

Черток прошёл оставшиеся пункты так же сухо: график первого отдела, порядок допусков по новой теме, кто отвечает за смежные поставки. Зал записывал, изредка переспрашивал по существу. Под конец он закрыл папку.

— Всё, товарищи. Работаем.

Зал поднялся сразу, стулья пошли по полу. В дверях толкались, задерживались, договаривали уже в коридоре: тяжёлый будет; до лета — сильно при такой массе; значит, стенды снова делить; будем сверхурочно работать. Кто-то у шкафа считал, как развести две темы по одному вибростенду, и сбился на третьей фразе, потому что его позвали из соседнего крыла.

В коридоре было накурено, форточку открыли, и возле неё сразу образовалась очередь. Аркадий шёл к лестнице, когда Пашка догнал его сбоку, с папкой под мышкой.

— Ну ты даёшь, Аркаш. В отдельный участок, да ещё лично от Чертока. Вон ты куда.

— Куда деваться, Паш.

— Куда, — передразнил Пашка и усмехнулся. — А я хвосты подбираю. Кошкин со вторым не отпускает: сиди, говорит, пока всё не закроем. Ну-ну.

Злости в этом не было. Пашка уже высматривал кого-то у двери и успел перескочить на столовую: щи опять жидкие, а вот хлеб испекли сегодня, Костя на воскресенье зовёт на лыжи, только лыжи у него одни нормальные, а вторые скрипят ещё до снега. Аркадий улыбнулся, ответил про воскресенье неопределённо. Про тетрадь и протоколы он не сказал. Слова примерились к разговору и не подошли.

На площадке Пашка свернул по своим делам, бросил через плечо, чтобы про лыжи не забывал, и почти сразу окликнул кого-то ещё. Голос у него остался тот же, тёплый, немного круглый. Только Аркадий уже нёс под мышкой не ту работу, о которой можно рассказать между щами и лестницей.

После обеда он сел за свой стол и достал тетрадь — ту же коленкоровую, в которой ещё летом записал для себя, что вспомнить из теории по автоколебаниям, чтобы войти в группу за год. Тогда он писал, чтобы не отстать. Сейчас — чтобы сделать. За окном к четырём уже синело, по столам зажгли лампы, в зале стоял ровный рабочий шум, кто-то у дальней стены звенел логарифмической линейкой о стекло. Он положил тетрадь под лампу, отыскал чистую страницу за летними записями и помедлил, прежде чем тронуть бумагу карандашом.