Чужая траектория (СИ), стр. 26

Аркадий сверил, кивнул. На обратном пути в зале СУ не сел сразу за стол, постоял с минуту у окна. Во дворе грузили ящики на полуторку, водитель курил, прислонившись к крылу. Аркадий вернулся за стол и открыл папку.

Вечером пришёл Пашка, был с Верой в клубе, смотрели «Высоту». Снял плащ, бросил на спинку стула, сел на свою кровать. Налил из общего чайника, отхлебнул.

— Аркаш, представляешь — живое существо в Спутнике. Собака на орбите! Вера говорит, я выдумал. Что это так, разговоры. А я ей: нет, Верка, всё всерьёз.

Голос был не громкий, наивный, без подкола и без подвоха. Аркадий сидел за столом у зелёной лампы. Тетрадь раскрыта на четвёртой странице — частный случай уравнения углового движения с упрощённым возмущением по тангажу. Карандаш в руке.

— Меньше языком, Паш, если первый отдел узнает, то три шкуры сдерёт, — сказал Аркадий ровно, не оборачиваясь.

Пашка хмыкнул, но не обиделся, переключился на Веру: у её подруги в субботу свадьба, в клубе на той неделе обещали новый фильм, названия он не запомнил. Заполнял паузу сам, как обычно. Аркадий продолжал писать, тетрадь медленно покрывалась цифрами и значками угла.

К одиннадцати Пашка лёг. К полуночи спал ровно, отвернувшись к стене. Аркадий просидел ещё час, потом ещё. К двум часам ночи блок по тангажу был почти закрыт — оставались две оговорки по предельным режимам, которые он решил перенести на утро. Лампа гудела тихо, под абажуром собралась мошкара, и кто-то один из этой мошкары летал по короткой дуге и снова возвращался к свету.

Аркадий поднял голову от тетради. Общежитские часы на стене показывали два с небольшим, на тумбочке рядом со стаканом лежал карандаш, который он потерял пару часов назад, поэтому в руке теперь был другой.

Не звонил любимой Свете с понедельника.

Сейчас была ночь четверга. С понедельника шёл четвёртый день, и за эти четыре дня он не вспомнил ни разу, что обычно по средам, в крайнем случае в четверг до обеда, он спускался на вахту и заказывал межгород. Ни в среду вечером, ни сегодня утром, ни вчера в обед в столовой — не вспомнил, потому что ничего не вспоминалось, было плотно занято другим.

Закрыл тетрадь, сложил листы с расчётами в папку, погасил лампу. Разделся в темноте, лёг. За окном где-то проехал мотоциклист и стих. Завтра пятница, завтра позвонит.

В пятницу утром расчёт он сдал Кошкину на руки. Кошкин полистал, поставил два карандашных вопроса на полях, остальное взял без замечаний.

— До конца дня посмотрю. В понедельник к Михаилу Клавдиевичу уйдут все твои расчёты.

— Понял.

К семи двадцати вечера Аркадий спустился на вахту. Дежурная за стеклом подняла глаза, узнала. Окошко с потёртой латунной рамкой, журнал заказов на стойке, на гвозде чугунный ключ от какого-то склада.

— Светлане?

— Светлане. На Москву.

— Минут пять.

Аркадий отступил к стене, не сел. На бетонном полу была тёмная вытертая полоса там, где жильцы каждый день проходили от выхода к лестнице. Считал не секунды, не дыхания, ничего не считал.

Через несколько минут дежурная сказала «готово» и передала трубку в окошко. Аркадий поднёс к уху. Эбонит был тёплый там, где его держала дежурная.

— Свет. Это я.

— Аркаш! — на той стороне послышались быстрые шаги, будто она только что добежала от двери своей комнаты по коммунальному коридору. Голос запыхавшийся. — Я думала, ты только в субботу позвонишь.

— Пораньше получилось.

— Хорошо, это очень хорошо.

В её голосе была улыбка. На той стороне был привычный шум коммуналки: где-то ставили чайник, по коридору прошли, у соседей через стену работало радио, слабо, неразборчиво.

— Ты ужинал?

— Поел уже, в столовой.

— Хорошо. Аркаш, у нас сегодня в лаборатории смех был. Зоя локтём задела штатив, склянки звякнули, все целы, а одна пустая возьми да покатись прямо под ноги Татьяне Сергеевне. Та подняла, посмотрела на свет, поставила на место и говорит: «Эту бережём, она у нас счастливая». Мы полдня потом её счастливой звали.

— Это какая Татьяна Сергеевна?

— Начальница лаборатории. Я тебе писала.

— А, да, извини, пожалуйста.

Светлана засмеялась, легко, потом рассказывала про мать. Анна Петровна на эти выходные поедет к двоюродной тётке в Подмосковье, простуда совсем прошла. Коля написал сочинение, получил за него четверку, поправил тройку. Все это она рассказывала с невероятной теплотой.

Аркадий слушал и держал трубку. Между его ухом и её голосом на той стороне сейчас была та самая граница, которую он впервые увидел ясно. Перед ней лежала ноябрьская свадьба и сверка по реактивам. Перед ним лежали третье ноября, четырнадцать дней, три кандидата у Яздовского, стрелка к дате двадцать четвёртого на полях, фрезерованная оболочка под лампой и алюминиевый поддон с четырьмя петлями для ремней.

— Свет.

— Да?

Сзади по вахте кто-то прошёл, прозвенели ключи о бетонный пол, кто-то их уронил, поднял и ушёл.

— Свет, есть одна вещь…

— Что, Аркаш?

Пальцы на тёплом эбоните сошлись плотнее, и голос вышел на полтона ниже обычного. Слова, собранные за неделю, уже подходили к выходу — и встали, не дойдя. На их место, в ту же секунду, без выбора, без усилия, поднялись другие, рабочие.

— Свет, у нас тут перенесли дату.

— Перенесли? На когда?

В голосе Светланы стало деловое, как всегда, когда разговор переходил на работу.

— На раньше, сильно сжали график, но пока точно не понятно.

— Это получается, что в эти выходные ты к нам не придешь?

— Просто физически не успею, Свет, записку нужно уже сдать к понедельнику.

Светлана помолчала секунду, потом ровно:

— Хорошо. Если вдруг что поменяется, то обязательно позвони!

— Позвоню.

На той стороне была короткая пауза — звук переставленной посуды, далёкий чей-то смех в коммунальном коридоре.

— Аркашенька, дорогой, ты как?

Голос был ровный и спокойный.

— Я нормально, Свет.

— Хорошо. Целую тебя.

— И я тебя.

Щёлкнуло, связь оборвалась.

Он отдал трубку в окошко, расписался в журнале не глядя и пошёл к лестнице. На первой ступеньке остановился рукой за перила, на третьей пошёл дальше. К пятой ступеньке у него внутри встало короткое прозаическое: я что-то сделал. Что именно — не было сказано. Не «я смолчал», не «я солгал». Просто что-то сделал. Прошёл лестничный пролёт, на втором этаже свернул в свой коридор.

В комнате Пашки не было. Аркадий разделся, сел к лампе и открыл папку с пояснительной запиской.

Суббота в отделе была короче обычного дня и тише. К полудню половина столов уже пустовала: кто из соседних групп успел закрыть свою неделю и ушёл, кто сидел дописывал. Кошкин в общий зал не заходил вовсе, был у Тихонравова с утра и потом на полигонной части. К пяти Аркадий закрыл по записке всё, что можно было закрыть в отделе: расчётные таблицы, ссылочные схемы, выкладки по тангажу. Оставалось текстом написать пояснения и согласовать с проектным макетом, это можно было дома, если сесть с утра в воскресенье. На вахте на выходе журнал был раскрыт на той же странице, что и неделю назад, только заполнен едва наполовину. Расписался в графе ухода, забрал пропуск, вышел.

Вечером в общежитии сел за пояснительный текст и просидел до полуночи. Пашка к шести уехал к Вере: у её родителей в субботу был юбилей, обещал остаться на ночь. К полуночи в комнате было совсем тихо, лампа гудела одна.

В воскресенье с утра сел дальше. К двум часам Аркадий закрыл предпоследний раздел, отложил карандаш и решил пройтись.

Вышел через запасной выход общежития, мимо дворницкой каморки с лопатами и метлой. За корпусом тянулась бетонная дорожка к гаражам, узкая, в трещинах, с сухими листьями по краям. После нескольких серых дней вышло тонкое октябрьское солнце. Лучи косо били через ветви ясеней, пятна света лежали на бетоне, и Аркадий первые шагов десять щурился, не привык за неделю. У второго подъезда двое мальчишек играли в чехарду, женский голос звал их обедать, дети не отвечали.