Чужая траектория (СИ), стр. 27
Из открытого окна второго этажа шла передача, кто-то поставил радио погромче. Шли перечисления: успехи механизаторов на уборке свёклы в Тамбовской области, премьера в Малом театре, сводка о работе автоматических станций. И в конце короткой строкой: искусственный спутник Земли продолжает свой полёт по околоземной орбите, идут подсчёты прохождений над территорией Союза. Голос диктора уходил в фоновую речь. Аркадий уже отошёл от окна.
По дорожке дошёл до угла гаражей. Постоял там полминуты. От гаражей открывался вид на пустой задний двор — одинокий тополь у забора, штабель досок под брезентом, дальше забор и за ним крыши соседних корпусов, у трубы котельной поднимался ровный сизый столб. Аркадий посмотрел на этот столб не очень внимательно, как смотрят на любую вещь, которая давно стоит на своём месте.
Четырнадцать дней.
Не двадцать пять, как в прошлое воскресенье в поезде, и не двадцать, как утром в понедельник. Четырнадцать. Развернулся, пошёл обратно. У подъезда дети уже разошлись по домам, и на дорожке остался только брошенный картонный квадратик от спичечной коробки, прибитый ветром к бордюру.
В коридоре общежития на первом этаже стоял Кошкин, в плаще, только что зашёл с улицы. На ботинках мокрая листва, к каблуку прилип жёлтый клочок. В руке тонкая папка.
— Ефремов. Хорошо, что встретил. — Кошкин достал из внутреннего кармана плаща сложенный вдвое лист. — Командировочное у меня. Группа едет двадцать восьмого октября. В понедельник зайдёшь, заберёшь.
— Хорошо.
— До завтра, Ефремов.
Кошкин повернул к выходу: у него своя комната в семейном секторе, в другом корпусе.
Аркадий поднялся к себе. На втором этаже в коридоре кто-то жарил картошку, пахло маслом. У своей двери он на секунду задержался с ключом в замке. На этой неделе позвонит. Обязательно. Считал он теперь не до пуска, а до двадцать восьмого октября — оставалось восемь дней.
Открыл дверь, вошёл. То, что он начал сказать Свете и не сказал, осталось при нём — целым, неназванным, до следующего звонка.
Глава 11. Лайка и тишина
Неделя сборов прошла без сбоев. Пояснительную записку Аркадий дописал в среду, к четвергу согласовал с Кошкиным расчётную часть и передал задельные материалы группе на время отсутствия — таблицы по тангажу, ссылочные схемы, выкладки по каналу давления. Работы по второму изделию шли отдельной линией от основного потока отдела, под Кошкиным, и в Москве оставалось то, что можно было закрыть без него. В понедельник он зашёл к Кошкину, забрал командировочное, как тот и сказал в коридоре общежития: сложенный вдвое лист, штамп, подпись. Положил в нагрудный карман.
Светлане позвонил во вторник вечером, как и обещал себе. Разговор вышел короткий и без напряжения. Сказал, что уезжает в командировку с группой, вернётся к выходным, ближе к свадьбе. Светлана не стала спрашивать про работу — спросила только, тепло ли он оделся и взял ли свитер. Взял. На той стороне за её голосом звякала посуда, кто-то в коммунальном коридоре включил радио, передавали концерт. Договорились, что он приедет, как только закроет дела в командировке. Через несколько минут простились.
К концу недели рюкзак был собран. Тёплая одежда — в начале ноября в степи холоднее, чем было в сентябре, — копия записки в папке, бритва, смена белья. В субботу изделие грузили на спецпоезд в Подлипках, но это шло без него. Второй спутник собирали под сжатый срок, и весь отдел знал только свою часть графика, а Аркадий знал свою.
В воскресенье двадцать седьмого октября, днём, на Казанском вокзале стояли тёмно-зелёные вагоны без маршрутных табличек, только с номерами на торцах. Между пассажирскими тянулись товарные платформы с накрытым брезентом грузом и часовыми у сцепок. Сопровождающие в штатском на перроне сверяли пропуска по списку. Группа ОКБ-1 заходила в вагон как обычно.
Аркадий поднялся в тамбур, прошёл в коридор и узнал всё: узкую дорожку тёмно-красного цвета, лампы в матовых плафонах, медные ручки купе. Всё стояло на тех же местах, и он стоял на том же месте. Нашёл своё купе, забросил рюкзак на верхнюю полку и сел к окну.
Поезд тронулся в начале третьего. Город кончился быстро, потянулись подмосковные перелески, потом поля, к ночи за окном была уже тёмная средняя полоса с редкими огнями. Степь пошла к вечеру следующего дня — поздняя, бурая, с низким серым небом без просвета; у разъездов лежал снег пятнами, не сплошной, прихваченный по краям канав. В купе было тепло: батарею под нижней полкой топили, отопление включили на весь состав. В коридоре держался прохладный сквознячок. Аркадий смотрел в окно и не записывал — коленкоровая тетрадь со станциями и временами осталась в прошлой поездке, теперь он просто смотрел. Колёса стучали на стыках тем же стуком.
Кошкин сидел у столика с раскрытой папкой расчётов, очки в тонкой металлической оправе сдвинуты на кончик носа. Работал в дороге, как работал бы за своим столом, изредка делая на полях короткие пометки карандашом. Под вечер, не поднимая головы от листа, сказал:
— Ефремов, надо будет посмотреть по каналу давления в МИКе. На стенде проверим, все до стыковки.
— Принято.
Больше за весь день он к Аркадию не обращался. В соседнем купе ехал Семихатов, старший группы СУ полигона; раз прошёл по коридору в круглых очках, остановился у их двери, спросил кого-то из своих, прошёл ли проводник с чаем, и двинулся дальше. Перекинулся парой слов с Аркадием. Теперь они работали порознь — Семихатов по общей системе управления ракеты-носителя, Аркадий по второму изделию, через Кошкина, и линии не пересекались.
Проводник в форменной шинели разнёс чай в подстаканниках ближе к ночи. Аркадий выпил, не вставая. За окном проходили редкие огни разъездов и снова темнота. Дорога была знакомая, и это была норма — не та новизна, что в первый раз, а работа, у которой есть свой маршрут.
На разъезд Тюра-Там состав пришёл поздним вечером во вторник. У платформы ждал старый ПАЗ; в темноте, под сухим ровным ветром степи, группа перешла из вагона в автобус. Ветер был без влаги и холоднее сентябрьского — термометр у вокзальчика показывал к нулю. Ехали в жилую зону минут двадцать по бетонке.
В гостинице ИТР администратор в платке выдала ключ с деревянным номерком и стопку постельного со стойки, отметила фамилию в журнале заселения. Больше она на него не смотрела, да и он на неё, не стараясь подметить, та ли эта женщина с прошлого раза. Коридор был длинный, с потёртым линолеумом, лампочки горели не во всех патронах, пахло извёсткой и керосином, под ногами поскрипывали доски. Аркадий дошёл до своего номера, коридор вспоминался шагами. Он уже знал, что стоит ему отворить дверь, как он увидит картину с прошлой поездки.
И верно: те же койки под серыми одеялами, графин, лампа на короткой ножке — только шкаф на двоих прибавился. На второй койке уже разбирал вещи сосед — инженер из группы СУ, немолодой, молчаливый. Кивнул и продолжил стелить, не сказав ни слова.
Аркадий разделся, расстелил казённое постельное, выложил из рюкзака бритву и папку на тумбочку. Лёг, посмотрел в потолок. По штукатурке шла трещина — тонкая, от угла к плафону, с одним коленом посередине. Новая трещина, не та, что была в другом номере, и не та, что в общежитии над его кроватью. Когда-то такая чужая линия на потолке была бы знаком не своего места; теперь любое место было таким, и это была норма. Он отметил трещину и больше об этом не думал.
Из форточки тянуло сухим воздухом, без порывов. В графине была вода, привозная из цистерны, без какой-либо мути. Откуда-то из степи доносился далёкий гул на одной ноте: МИК работал в ночную смену. Сосед погасил свет над своей койкой, повернулся к стене и затих.
Окно номера выходило в степь, и в полутора километрах за ним лежала стартовая площадка. Аркадий привстал на локте, посмотрел. Площадка была пустая — ракету ещё не вывезли. На ферме обслуживания горели редкие огни, внизу по периметру — фонари, и между ними темнота. Через несколько дней на этой площадке встанет ракета со вторым спутником, а сейчас там было пусто и тихо. Он опустился на подушку, погасил настольную лампу. Гул из степи шёл не меняясь. Завтра был первый рабочий день в МИКе.