Чужая траектория (СИ), стр. 25

В вагоне было пять или шесть пассажиров. У дверей сидела пожилая пара с тяжёлой сумкой, в середине вагона курсант в шинели читал, у дальнего окна женщина держала спящего ребёнка на плече.

Стекло рядом с Аркадием было холодным. Снизу тянулся лёгкий конденсат, выше отражался вагон: жёлтые лампы под потолком, тёмные силуэты, его собственное лицо. Он посмотрел на него мельком и отвёл глаза. Поначалу он ловил в таком отражении чужие черты и примерял их к себе; теперь примерять было нечего — лицо просто было его, без его на то согласия. Почти своё.

В соседнем стекле кто-то пошевелился, тень скользнула и пропала. И тут всплыло: двадцать пять дней.

От тринадцатого октября до седьмого ноября. Он пересчитал ещё раз, хотя считать было нечего. Двадцать пять. Не имя, не решение, не вопрос. Срок, который уже пошёл.

Аркадий отвернулся от окна, положил голову на спинку скамьи и закрыл глаза. Поезд шёл через перегон без станции, лампы под потолком слегка покачивались. Перед маленькой платформой состав замедлился; за стеклом прошли тусклые жёлтые огни. Никто не вышел, никто не сел. Потом вагоны снова потянуло вперёд.

До Подлипок оставалось минут двадцать. Аркадий глаз не открыл.

Глава 10. Собака Лайка

В понедельник четырнадцатого октября к девяти Аркадий уже сидел в двести седьмой, на том же дальнем краю, что и в августе. Пашка рядом, блокнот раскрыт. Дорога от общежития прошла как все понедельники, в голове не задержалось ничего, кроме того, что за неделю с прошлого совещания вторая половина двора покрылась жёлтым.

Зам Чертока сел за передний стол ровно без двух минут девять, открыл папку. По обычной повестке десять минут шли своим чередом: устойчивость по Р-7, согласование по баковой части, расходные карточки. Каждый кивал, помечал у себя. Когда Кошкин закрыл папку, зам выпрямился.

— По второму изделию. Сергей Павлович принял решение в субботу. Дата пуска переносится с седьмого ноября на третье. Седьмое пока держат как запасную дату. Полигон двадцать восьмого октября. Расчёт устойчивости группы СУ — к двадцать второму. Михаил Клавдиевич ждёт группу СУ завтра в десять.

Голос ровный и монотонный из собрания в собрание. Кошкин поставил пометку у себя в раскрытой тетради. Пашка моргнул один раз и больше не двинулся. За зашторенным окном кто-то прошёл по двору, негромко.

Двадцать дней. Счётчик пересчитался сам собой, без усилия, от вчерашнего двадцать пять.

Аркадий записал у себя на чистой странице три даты — двадцать второе, двадцать восьмое, третье ноября — и подчеркнул третье. Зам уже шёл по третьему пункту повестки, разбор обращений из Куйбышева, это его не касалось. На выходе из двести седьмой Кошкин притормозил у двери.

— Ефремов. По расчёту график сжимается на четверо суток. Завтра у Михаила Клавдиевича. По возвращении садись считать.

— Принято.

Кошкин уже шёл дальше.

В общем зале Аркадий выписал на отдельном листе: между сегодня и двадцать вторым — восемь рабочих дней, между сегодня и пуском — двадцать. Положил лист поверх папки. До обеда успел поднять август — старые расчёты центровки по Р-7, по которым теперь придётся пересчитывать с другой массой полезной нагрузки.

К концу дня лист с восемью и двадцатью днями лежал у него под локтем, как опорная точка. Двадцать дней — это число он теперь видел всю дорогу до общежития, не отдельным образом, а как давно зажившую царапину на руке.

К десяти утра вторника Кошкин и Аркадий уже были в кабинете Тихонравова. Без Вити Иванова — Витя на этой неделе сидел на своём контуре, к группе по второму изделию его пока не подключали.

На приставном столе у Тихонравова лежал новый лист, разлинованный по дням, с заголовком наверху: «ПС-2. Пуск 03.11.1957. Подготовка». В столбиках — даты, в строках — группы. Простой ТМ в руке. Карандашной стружки на краю стола чуть больше, чем неделю назад. Яздовский справа, в той же выправке, чёрная папка ровно по краю; Боря-проектант слева, рулон под локтем.

— Дата пуска третье ноября, — начал Тихонравов без предисловия, как с третьей строки уже идущего разговора. — График пересмотрен. До транспортировки меньше двух недель. Группа СУ: расчёт устойчивости к двадцать второму, согласование с группой проектов — к двадцать четвёртому. Дальше упаковка.

Тихонравов взял карандаш и на полях календаря, у даты «24.10», провёл короткую стрелку. Подписал в три буквы с точками: «посл. возм. правка термоизол.». Положил карандаш обратно. Ни вопросительных знаков, ни «уточн». Просто стрелка и три слова.

Аркадий смотрел на эту стрелку полсекунды дольше нужного. На той неделе, на полях у Тихонравова, рядом со схемой контейнера, стояло три вопросительных знака и «термоизол. — впритык». За эти восемь дней знаки исчезли и на их месте встала твёрдая дата. Тихонравов перешёл от вопросов к срокам. Аркадий это отметил у себя как метку, не как тревогу.

— Боря, по контейнеру. Коротко и быстро.

Боря даже не стал разворачивать рулон, поднял его на стол ребром.

— Михаил Клавдиевич, по теплоизоляции пришлось ужать. Масса в пределах. Запас по теплу стал хуже, но в расчётные семь суток пока укладываемся.

— Угу.

Тихонравов не записал, поставил у себя на полях короткую галочку.

— Владимир Иванович, по биологии.

Яздовский открыл папку — не быстро и не медленно, тем же сухим жестом, что и в прошлый раз, — достал верхний лист.

— Три кандидата на отборе. Самки малых пород, до семи килограмм. Лайка, Альбина, Муха. Финальный выбор — к двадцать пятому. Параметры физиологии передам Кошкину к концу пятницы.

Произнёс плоско, в одной строке с породой и массой, как клички в журнале отбора. Тихонравов кивнул и сделал пометку, Кошкин записал у себя, Боря смотрел на свой рулон. Никто не поднял головы.

Аркадий выписал у себя в блокноте: «биолог., 3 канд., выбор 25.10, физиология пт.», поставил точку. Кличка прошла как первая в списке трёх; на бумаге она стала строчкой служебного отчёта, и для всех в кабинете это была норма. Аркадий пятым держал её в этой норме.

— По стабилизации, Ефремов, ваша часть в работе.

— Да, Михаил Клавдиевич. К двадцать второму.

— Хорошо. Идём дальше.

Прошли упаковку, транспортировку, график испытаний контейнера на герметичность. К одиннадцати с четвертью совещание закончилось. Тихонравов спрятал карандаш в карман пиджака и пошёл к своему главному столу. Яздовский уже застёгивал папку.

В коридоре Кошкин коротко бросил:

— Через зал.

Прошли через чертёжный зал отдела проектов. У дальней стены, на низком стенде под рабочей лампой, стояла фрезерованная цилиндрическая оболочка с двумя торцами, не покрашенная, без иллюминатора, без внутренней начинки. Около шестидесяти четырёх сантиметров в диаметре, как и стояло в бумагах. Лампа отражалась матовым пятном на боковой поверхности. Двое чертёжников у соседних досок не подняли глаз.

Аркадий проходил мимо. Взгляд задержался на полсекунды на этой оболочке и пошёл дальше. Без слов внутри, без вспышки. Просто короткое: вот сюда.

К двенадцати он был у своего стола. До обеда успел собрать рабочие исходники: ту же папку центровок, новую массу полезной нагрузки от Бори, отметки Кошкина по контуру. После обеда сел считать.

В среду после обеда Кошкин остановился у его стола.

— Заскочи к ним, сверь по эскизу. Боря обещал к двум часам новую раскладку ложемента.

В чертёжном зале оболочка стояла на том же стенде, но теперь рядом с ней, на низком приставном столике, лежали отдельные детали внутреннего наполнения: алюминиевый поддон с четырьмя петлями для ремней, маленький круглый иллюминатор с прокладкой, две короткие шланговые подводки. Без чучела, без обозначений массы — просто формы, разложенные на бумаге, как инструменты у хирурга на лотке. Боря показал ладонью на каждую деталь, цифры на полях раскладки совпадали с тем, что у Аркадия стояло в расчёте.