Чужая траектория (СИ), стр. 24

Вечером четверга он вернулся в общежитие к девяти, сел за стол при зелёной лампе. Пашка читал у себя на кровати «Юность» с новым рассказом. К десяти Пашка заварил чай в общем чайнике и принёс стакан Аркадию.

— Аркаш, ты пиши. Я мешать не буду.

— Спасибо, я постараюсь тоже не шуметь.

Пашка вернулся к журналу. К одиннадцати лёг. К часу спал.

К двум часам ночи в пятницу записка была готова. Полторы страницы аккуратного черновика — утром перепечатать в общем зале, — плюс лист с расчётом. Подпись пойдёт утром, к восьми тридцати — на стол Кошкину, к десяти Кошкин отнесёт Тихонравову. Аркадий поставил точку. Отложил карандаш. Поднял голову от стола.

В комнате было тихо. Пашка спал на соседней кровати, на боку, лицом к стене, дышал ровно. На тумбочке стоял стакан с остывшим чаем — Пашка приносил второй часов в одиннадцать; Аркадий выпил половину. За окном — глухая ночь, ничего не видно, только в углу стекла, поверх темноты, своё отражение под зелёным абажуром. Молодое лицо Аркадия Ефремова. Худое, ровные брови, серьёзный рот, чуть уставшее. Уже привычное.

И в эту секунду — без перехода, как мысль из соседней комнаты — пришло узнавание. За эти три дня он ни разу не удержал мысль на собаке. Она всё время возвращалась в другом виде: температурный коридор, участок после отсечки, центр масс, момент инерции, коэффициенты. Живое внутри задачи как будто само вырезали и положили в сторону.

Только сейчас это стало видно целиком. Не ударило, не прошило — просто встало перед глазами, и оттого стало хуже. Ни страха, ни вины пока не поднялось. Аркадий задержался взглядом на отражении в стекле, на стакане остывшего чая, на спящем Пашке. Потушил лампу, разделся, лёг.

Утром в пятницу записку перепечатали в общем зале. К восьми тридцати она лежала на столе у Кошкина, к десяти ушла наверх. К пяти вечера Кошкин сказал коротко, у проходной: «До понедельника, Ефремов. В понедельник в восемь тридцать — у меня. Дальше работаем». В субботу после работы Аркадий сел в электричку.

Доехал до Москвы, метро от Ярославского до Таганской, трамвай, и вот он стоял в подъезде серого двора-колодца на Таганке. После дождя асфальт был мокрый, во дворе на верёвках кто-то не успел снять простыни. Поднялся на третий этаж, прошёл узкий коридор коммуналки со сваленными у дверей вещами: велосипед у одной двери, ящик из-под молочных бутылок у другой. Пахло варёной капустой, жареным луком и поверх, остро, чьим-то нашатырём.

Постучал в четвёртую справа. Открыла Анна Петровна, в фартуке, с мокрыми руками: мыла посуду.

— Аркаш? — коротко удивилась она. — Светочка! К тебе.

Из дальней комнаты — шаги. Светлана появилась в коридоре в серой шерстяной кофте, юбке, домашних тапочках. Волосы были забраны в косу, как и тогда, в первый раз. Лицо мгновенно посветлело.

— Аркаш.

Подошла, поцеловала в щёку, не разжимая рук. Стояли так несколько секунд. Аркадий чувствовал тепло её щеки на своей.

— Я думала, ты только в среду.

— Тут… — он начал и остановился. Не «много работы навалили», как в телефоне на прошлой неделе. Просто я смог приехать.

Она задержала на нём взгляд на секунду — заметила, что под глазами у него полоска, что три ночи он спал по пять часов, это было видно. Но не сказала ничего. Взяла за руку, потянула в комнату.

— Садись. Мама ставит чайник.

В её комнате было два окна во двор, узкая железная кровать, шкаф у стены, письменный стол у окна. На столе — две тонкие папки с лабораторными ведомостями: она иногда забирала их домой, чтобы переписать набело. Над кроватью в простой деревянной рамке — фотография отца Светланы в военной форме. Погиб в сорок четвёртом под Витебском. Аркадий помнил это с июля.

Анна Петровна занесла чайник и блюдо с печеньем: плоские кружки, домашние, она пекла сама в субботнее утро по привычке с довоенных лет. Поставила на низкий столик у окна.

— Аркаш, тебе с лимоном?

— С лимоном.

Анна Петровна вышла, прикрыла за собой дверь. Светлана села в кресло напротив, через столик. За окном был серый двор, где-то за стенкой на кухне негромко звякала посуда.

Сначала говорили о маленьком. О том, как в институте на этой неделе у одной девочки в их лаборатории спутались номера пробирок при переписи журнала — пришлось переделывать целый день, начальница вернула ведомость из-за неаккуратной даты. О том, что мама болела на прошлой неделе, простыла, но уже встаёт. О том, что Коля принёс из школы вторую тройку по русскому за месяц, и теперь по вечерам мама садится с ним за стол. У бабушки в Туле, сказала Светлана, в этом году яблок было много, Коля до сих пор вспоминает.

Светлана отпила чай, поставила чашку. Подняла глаза к Аркадию.

— Аркаш. Я заходила в ЗАГС.

— Заходила?

— На двадцать восьмое ноября, как мы и говорили. Четверг, двенадцать тридцать. У них в этот день есть окошко, нас обещали поставить.

Цифра «двадцать восьмое ноября» легла на него двойным светом: как дата его свадьбы через шесть недель и как день, лежащий по ту сторону того, что он теперь слишком ясно видел впереди. Тенью прошла и сразу опустилась. Он не задержался на ней.

— Это правильно?

— По срокам да. Я взяла четверг, у нас в лаборатории короткий день, не отгул, не ругаются. — Светлана улыбнулась. — Аркаш, нам нужно решить про твоих. Приедут или нет.

— Должны. Мама точно. Папа — если у него с работы получится и проблем с ногой не случится.

— А Ляля?

— Ляля приедет. Она брата не пропустит.

— Хорошо.

Светлана взяла с края стола чистый листок, записала аккуратно, в столбик: «Ляля да, родители — мама точно, отец — уточнить». Положила карандаш. Снова подняла глаза.

— Ты пишешь домой?

— Не успел на этой неделе. Напишу в воскресенье.

Она отпила ещё чая, помолчала. Потом, не глядя на него, как бы между прочим:

— Аркаш. Ты теперь иначе говоришь про работу.

— Иначе?

— Раньше ты — жаловался. Не жаловался даже — рассказывал, что трудно. Что устаёшь. Что Семихатов гоняет расчётами без продыха. А сейчас — будто решаешь. Не рассказываешь, что тяжело, — рассказываешь, что делаешь.

Аркадий уже набрал воздух для ответа, но задержался. Светлана не упрекала. Просто положила это между ними на стол, рядом с чашками.

— Это разве плохо, Свет?

— Это хорошо, — Светлана улыбнулась. — Просто я заметила.

Он опустил взгляд на сцепленные пальцы.

— Я устаю очень сильно, Свет.

— Я вижу это прекрасно, Аркаш.

Кресло тихо скрипнуло, когда Светлана села рядом, на подлокотник. Прислонилась плечом. Сквозь рукав пиджака Аркадий почувствовал шерсть её кофты и не сразу понял, что перестал держать руки так напряжённо.

За стенкой на кухне Анна Петровна переставляла посуду, стекло отзывалось коротко и негромко. У соседей ребёнок тянул нараспев таблицу умножения: «семью семь — сорок девять, семью восемь — пятьдесят шесть».

К позднему вечеру Аркадий начал собираться. Светлана взяла его за рукав:

— Останься до завтра. Тебе же завтра не на работу.

Он секунду подумал.

— Хорошо, Свет, останусь до завтра.

Она улыбнулась, пошла на кухню сказать маме.

Воскресенье прошло тихо: поздний завтрак с Анной Петровной, разговор о свадебном столе, прогулка со Светой до набережной Москвы-реки, серый свет на воде. К шести вечера Аркадий был на Ярославском вокзале. Светлана провожала до подъезда. На улице было уже почти темно.

— До среды, Аркаш. Постарайся отдохнуть.

— Постараюсь. Свет — спасибо тебе.

— За что?

— За то, какая ты у меня.

Она улыбнулась, на миг задержалась перед ним, потом развернулась и пошла обратно в подъезд. Аркадий мгновение смотрел ей вслед и пошёл к трамваю.

В вагоне поезда было прохладно — батареи только начали топить, и в воскресный вечер слабо. Аркадий сидел у окна, слева, на жёсткой деревянной скамье. Локоть на оконной раме, плащ застёгнут. Поезд шёл ровно, стук колёс был устойчивый, не быстрый. За окном — темнеющие поля Подмосковья, перелески, изредка огоньки деревень или платформ.