Чужая траектория (СИ), стр. 23

Он на миг замолчал, будто дал этой цифре лечь на стол вместе с остальными бумагами, и продолжил:

— Полезная нагрузка — биологический объект в герметичном контейнере. Параметры контейнера берём на себя, системы жизнеобеспечения — Институт. Носитель задельный, без существенных изменений. По вашей группе: стабилизация по тангажу, упрощённая. Без ориентации по солнцу.

Витя сразу начал писать. Кошкин не шевельнулся. Аркадий держал карандаш над блокнотом и ловил не только цифры, но и места, где потом придётся считать самому.

Тихонравов повернул голову влево:

— Боря, по контейнеру.

Боря-проектант расправил рулон. Бумага сначала попыталась свернуться обратно, он прижал край ладонью. На эскизе — цилиндр со скруглёнными торцами, длина около восьмидесяти сантиметров, диаметр около шестидесяти четырёх. Внутри ложемент для подопытного, ремни, маленькое окно, антенны телеметрии. Над рисунком — прикидка массы карандашом.

— Контейнер — пятьдесят килограмм с теплоизоляцией. Внутренний объём — около ста двадцати литров. Иллюминатор маленький, на одно сечение. Ремни — в четыре точки. Кормление и поение — автомат, на семь суток по проекту.

Тихонравов, казалось, почти не смотрел на ватман. Лишь раз опустил карандаш на поле раскрытой тетради и, пока Боря говорил, быстро набросал тот же контейнер — совсем схематично, в несколько линий. У одной стенки поставил стрелку и приписал: «термоизол. — впритык». Рядом — три вопросительных знака. Больше к рисунку не возвращался.

Аркадий заметил это и остался сидеть так же, будто ничего не произошло.

Тихонравов повернулся к Яздовскому:

— Владимир Иванович. По биологии.

Яздовский открыл папку без спешки, достал тонкую машинописную страницу и положил перед собой.

— Подопытный — собака. Самка, малого размера, до семи килограмм. Отбор завершим к двадцать пятому. Тренировка на центрифуге и в барокамере — параллельно конструкторской работе. По телеметрии: давление, пульс, дыхание, температура. Документ передадим Кошкину к среде.

На последних словах Яздовский чуть повернулся к Кошкину. Тот не записал, только едва подался к столу, словно отметил срок для себя. У Аркадия же осталось одно сухое слово: «подопытный».

Тихонравов дождался, пока Яздовский уберёт лист в папку.

— Владимир Иванович, ещё одно. Группе систем управления надо понимать, на какой интервал считать.

И уже к Кошкину:

— По теплу идём без активного контура. За тридцать дней его не сделать. Теплоизоляция, теплоёмкость контейнера, вентилятор обдува. В штатном режиме держим пятнадцать — двадцать пять градусов. Хуже всего светлая часть витка и патроны поглотителя. По верхней границе запас небольшой.

Он провёл пальцем по краю раскрытой тетради, будто оставил себе метку.

— Но пока укладываемся. Жизнеобеспечение считаем на семь суток, как в задании.

Пауза вышла короткой и рабочей.

— На седьмые сутки медицинская программа Института заканчивается. Для вас это граница рабочего интервала: физиология снимается, дальше — аппаратура и фотометры. Возврата у контейнера нет, это вы знаете.

Яздовский опустил голову один раз, не глядя на Тихонравова, в подтверждение. Боря-проектант тоже. Кошкин записал в свой блокнот короткую строчку. Вопроса не задал: на оперативке Михаила Клавдиевича уточнения по теплу решались потом, по телефону или у него же в кабинете один на один. Лишних минут не тратили.

Аркадий записал в свой: «Терморег. — пассивн. Коридор 15–25°. ЖО — 7 сут. После — только аппаратура». Поставил точку, выровнял строку под предыдущей. В голове на полсекунды, без слов, без эмоции — короткое, в кавычках, как имя в записной книжке: «Лайка». Дальше мысль пошла в потоке без особого выделения. Так её зовут. Полетит третьего ноября. Не семь суток. Пять-семь часов. Перегрев, потому что центральный блок не отделится и сорвёт часть теплоизоляции, и узкая верхняя граница, о которой Тихонравов только что аккуратно сказал «запас небольшой, но укладываемся», уедет вверх за сорок градусов на четвёртом витке. И никто в этой комнате об этом не узнает — ни сейчас, ни через год, ни через десять. Официально будет: батареи, кислород, плановое усыпление. Правду напечатают в Хьюстоне в две тысячи втором.

Аркадий не двигался. Карандаш лежал в руке ровно, только большой палец сдвинулся по дереву к самому грифелю. В блокноте стояло: «ЖО — 7 сут.». В комнате этой строке верили все, кроме него.

Тихонравов уже перешёл к следующему:

— Кошкин. По вашей группе две вещи.

Он перечислил без взгляда в лист:

— Устойчивость носителя с новой полезной нагрузкой. Не ПС-1: масса другая, центровка уйдёт. И второе — упрощённый контур стабилизации тангажа на выведении. Записку на согласование — к понедельнику, двадцать первому.

— Принято, — сказал Кошкин. — Устойчивость — Ефремову. Контур возьмём с Витей.

— Так.

Тихонравов перевёл внимание на Аркадия. Взгляд зацепил не лицо, а строчку в блокноте.

— Ефремов, черновой расчёт дайте к субботе. В понедельник нужна уже записка с обоснованием. Упрётесь — идите ко мне, не тяните через всю цепочку. Времени мало.

И уже будто в сторону Кошкина, но услышал Аркадий:

— Пишете вы, говорят, внятно. Сейчас пригодится.

— Хорошо, Михаил Клавдиевич.

— Тогда дальше.

Смежников прошли быстро. По Бармину — стартовая площадка остаётся прежней, без переделок. По Глушко — двигатели не трогают. По Кузнецову — гироскопы в упрощённом комплекте. Аркадий сперва слушал, потом всё чаще уходил глазами в блокнот: смещение центра масс, момент инерции, устойчивость после отсечки центрального блока. Последний пункт он обвёл не сразу, а уже второй раз, когда мысль к нему вернулась.

К одиннадцати тридцати оперативка закончилась. Тихонравов закрыл тетрадь и убрал карандаш в карман пиджака.

— Всё, товарищи. По вопросам — у Кошкина или у меня. До пятницы.

Группа поднялась. Кошкин задержался у двери, что-то уточняя у Тихонравова. Витя вышел первым. Аркадий уже почти прошёл мимо открытой двери в чертёжный зал, но всё-таки притормозил.

Внутри тянулись наклонные доски столов, гибкие лампы, ватман, кальки. За ближним столом чертёжник склонился над расчётом и не поднял головы. На стене за ним висела большая карта мира. Карандашом были проложены орбиты, кое-где цифры сбивались в тесные кучки у полей. Трассу первого спутника обвели жирнее остальных. Рядом шёл другой пунктир — пока не полёт, только чужая работа на ватмане.

Кошкин нагнал его уже в коридоре. До западного крыла они дошли молча.

К двенадцати дня вторника Аркадий снова сидел за своим столом. Перед ним расползались журналы по аэродинамической устойчивости Р-7, августовские расчёты центровки, свежие прикидки по массе новой полезной нагрузки. Фраза Тихонравова про «медицинскую программу Института» не ушла; просто рядом с ней уже лежали цифры, и они пока требовали больше места.

Пашка возился со своим контуром, Витя время от времени протягивал к нему лист через стол. К вечеру среды у Аркадия был первый расчёт. Не готовый — первый. Центр масс, момент инерции, участок выведения. После отсечки центрального блока всё начинало ехать чуть сильнее, чем следовало.

Аркадий проверил арифметику, вытер ластиком одну строку, почти сразу вернул ту же цифру и уже тогда разозлился не на расчёт, а на себя. В полях написал: «завтра пересчитать с данными Кошкина».

В четверг Кошкин принёс уточнения. Лист перестал спорить с ним в одном месте и тут же потребовал другого: теперь нужно было объяснить, почему полученному результату можно доверять. Сравнение с ПС-1, оговорки по массе, ещё одна страница текста поверх расчёта.

Тихонравов ждал окончательный результат к понедельнику. Аркадий решил не ждать понедельника. В пятницу утром — на стол. Если вернут, хотя бы останутся суббота и воскресенье.

В столовой он один раз обедал с Витей, один — с Пашкой. Говорили о расчётах, о смещении центра масс, о том, что без уточнённой массы контейнера лист снова придётся править. Ни «биологический объект», ни «подопытный» за столом не прозвучали. Никто не обходил тему специально. Она просто не дошла до ложек и хлеба.