Чужая траектория (СИ), стр. 22

И за этой маленькой мыслью пришла другая, простая и тяжёлая, которая всплывала ранее.

Через двадцать шесть дней — пуск. На борту будет собака. Её зовут Лайка. Но даже сейчас все вокруг не понимают, что не будет никаких семи дней, только бесконечная тишина телеметрии спустя несколько витков.

А он знал это уже давно, с тех самых пор, как был опубликован доклад Малашенкова в две тысячи втором. Знал в отличие от Аркадия Ефремова, в чьём теле он сейчас стоит у фонаря на калининградской улице, на октябрьском мокром асфальте, со спичечным коробком в кармане.

Где-то далеко в Москве, в коммуналке на Таганке, дорогая сердцу Аркадия Светлана, наверное, уже легла спать.

В тёмном воздухе над лужей не было никаких силуэтов, и сегодня их не было — был только мокрый асфальт, фонарь, его собственная тень, длинная на восток, и тишина: обычная вечерняя тишина окраины.

Он стоял у фонаря ещё несколько секунд. Провёл большим пальцем по коробку в последний раз. До общежития было пять минут.

Он повернул обратно. За тремя дворами всё лаяла собака — живая, ничья, которой никуда не лететь.

Глава 9. Меньше месяца до Спутника-2

Будильник на тумбочке он услышал ещё до звонка, как будто проснулся сам, чуть раньше. Семь часов. За окном — серое утро без дождя. Пашка на соседней кровати буркнул что-то, перевернулся, накрылся одеялом до уха.

Аркадий встал, умылся в конце коридора, побрился. Вернулся, надел тот же серый костюм, что вчера на планёрке, — другого «парадного» у него не было. Завязал галстук, перекинул через плечо плащ. Пашка наконец сел, потёр глаза.

— Аркаш. Который час?

— Полвосьмого. Иди умывайся, Паш.

На улице было градусов пять, тонкий ветер, Аркадий застегнул плащ. На воротничке оставалась все та же тонкая полоска серой пыли с полигона: он замечал её третий день и третий день обещал себе вечером почистить щёткой. Сейчас тоже подумал «вечером» и пошёл дальше. Пашка нагнал у поворота, дожёвывая бутерброд на горбушке хлеба.

Проходная щёлкнула турникетом без церемоний. В коридоре второго этажа западного крыла было людно. Им навстречу шла Александра Васильевна с папкой подмышкой. Прошла, кивнула Аркадию коротко, без остановки. Аркадий ответил тем же. Пашка краем глаза, негромко:

— Аркаша, ты теперь у нас популярный, весь отдел гудит о тебе.

Аркадий повёл плечом и не ответил.

В общем зале отдела СУ уже сидела половина людей. Папиросный дым у потолка привычно стелился тонким сизым слоем. У дальней стены щёлкнули логарифмической линейкой, негромко переговаривались. На своём столе Аркадий нашёл стопку из двух папок, оставленных вчера вечером, а поверх — раскрытый журнал испытаний Р-7. На полях его собственные пометки от августа, аккуратные. Узнал их как свои. В третьем месяце пометки уже были свои.

Без четверти девять Кошкин оказался у его стола. Аркадий сначала увидел тонкую папку в руке, потом знакомые металлические оправы, аккуратный пробор.

— Ефремов и Ивановы. Сюда подойдите.

Ни приветствия, ни лишней вводной. Аркадий отложил карандаш, поднялся. Пашка вышел из-за соседнего стола, Витя Иванов подошёл от дальнего конца зала, задержавшись на секунду у прохода между стульями.

Кошкин вынул из папки одну страницу машинописи. На полях — две-три карандашные пометки.

— Прочитайте. Десять минут. Потом ко мне за вопросами.

Отошёл к своему столу. Трое склонились над листом.

Это было техническое задание на второе изделие, написанное вчера в ГСКБ и переданное Чертоку утром, а от Чертока — Кошкину. На полях узкие карандашные пометки рукой Чертока. Аркадий прочитал быстро. Полезная нагрузка: герметичный контейнер для биологического объекта диаметром около шестидесяти четырёх сантиметров, телеметрия физиологии, регенерация воздуха на семь суток по проекту. Стабилизация упрощённая, по тангажу, без ориентации по солнцу. Срок: пуск к седьмому ноября, готовность к погрузке к двадцать шестому октября.

Цифры сходились. Пятьсот восемь килограмм масса спутника, около шести килограмм масса подопытного в комбинезоне, безвозвратная кабина. Эти цифры он помнил из совсем другого места и времени, но помнил точно. Сейчас нужно было найти им обоснование на бумаге, работа на ближайшие три недели.

Витя записывал ключевые цифры аккуратными столбиками. Пашка читал быстрее, с паузами. Аркадий писал иначе, не цифры, а связки. Срок три недели. Нет времени на сложную систему жизнеобеспечения: пойдут на регенерационных пластинах — надперекиси щелочных металлов, тех же, что у подводников; одни и те же пластины поглощают CO2 и воду, выделяют кислород. Терморегулирование, скорее всего, пассивное. Значит, режим определят теплоёмкость контейнера и теплопроводность оболочки. В этот блок через три недели попадёт всё остальное.

Витя поднял голову первым:

— Так, я понял в общих чертах.

Пашка хмыкнул:

— А я не очень понял про систему регенерации — это значит, кислород откуда?

— Из пластин, — Аркадий ответил, не отрываясь от листа. — Надперекиси щелочных металлов. Поглощают углекислоту и влагу, выделяют кислород. У подводников такие давно стоят, медики адаптируют. Это не наша задача.

Кошкин вернулся через десять минут. Спросил: ясна ли общая схема. Возражений не было. Кошкин выложил вторую страницу, рукописную, переписанные им пометки Чертока с полей задания. Несколько строк: «контур стабилизации — по тангажу, упрощённо, без ориентации», «расчёт устойчивости — Ефремов», «согласование с группой проектов — у Михаила Клавдиевича вторник, десять часов».

— К десяти у Михаила Клавдиевича, — сказал Кошкин. — Ефремов, идёшь. Иванов Виктор, ты тоже. Папки оставляем, идём с одним блокнотом.

Аркадий записал в углу листа: «10:00 — Тихонравов. Расчёт устойчивости тангаж, упр.». Свернул блокнот.

Пашка остался за своим столом. Поймал взгляд Аркадия через зал:

— К обеду вернешься?

— Должен, Паш.

В коридоре западного крыла Кошкин шёл впереди ровным шагом, Аркадий и Витя в полушаге за ним. До отдела Тихонравова было метров шестьдесят, через холл в восточное крыло.

— У Михаила Клавдиевича на оперативке, — бросил Кошкин, не оборачиваясь, — без подмигиваний, без хождений. Сидим, слушаем, говорим только когда спросят. Он не любит, когда вмешиваются раньше времени.

Аркадий и Витя пошли за ним молча.

В восточном крыле было заметно тише. На двери в конце коридора — латунная табличка: «Отдел проектов. Тихонравов М. К.». Кошкин постучал три раза.

— Да, заходите.

Голос изнутри был тише, чем у Чертока. Без церемоний.

В кабинете уже сидели шестеро. Комната была длинная, неширокая; у дальней стены, под окном, стоял начальственный стол с матовым стеклом поверх дерева. Но Тихонравов сидел не там. К приставному столу поставили ещё один, буквой Т, и он занял место в торце — не принимал доклад, а вёл разбор. У Чертока было иначе.

Аркадий успел отметить не всех сразу. Ближе к Тихонравову сидел высокий человек в тёмно-сером костюме, с военной выправкой и сединой у висков. Яздовский, полковник медслужбы, в штатском. Перед ним ровно, почти по линейке, лежала тонкая чёрная папка. С другой стороны копошились над ватманом двое проектантов; один уже тянул резинку с рулона. Ещё один, незнакомый Аркадию, устроился ближе к двери в чертёжный зал и что-то держал наготове в тетради.

Тихонравов поднял глаза:

— Кошкин. Заходите, садитесь.

Без отчества. Кошкин сел рядом с проектантами; Аркадий и Витя остались за ним, ближе к двери. На столе перед Тихонравовым лежали лист машинописи и раскрытая коленкоровая тетрадь. В руке — простой карандаш, остро заточенный.

— Давайте посмотрим, что у нас по второму изделию. Сергей Павлович вчера согласовал общий контур. Пуск — седьмого ноября. К погрузке нужно быть готовыми двадцать шестого октября. На проектную и конструкторскую часть у нас одиннадцать суток. Потом испытания и упаковка.