Чужая траектория (СИ), стр. 19

С дороги от бункерной зоны подошли двое. Воскресенский — всё ещё с биноклем в руке, Черток рядом, без бинокля. Никто не обернулся к ним надолго: все слушали динамик.

Аркадий стоял у барьера и в эту минуту впервые испугался по-настоящему. Не разумом — телом: пальцы на бетоне холодные, в виске пульс ускорился, в горле сухо. Он знал, что сигнал должен прийти. Знал время с точностью до минуты. Он знал это с двадцати лет. И вот потому, что знал, он сейчас и боялся: что своим присутствием здесь сместил какую-то крошечную траекторию, что сигнала не будет, что запись, которую он слышал в наушниках, в музее, в фильмах, окажется записью из другой истории, а в этой будет молчание динамика и пустота над степью.

На пятой минуте в динамике появился треск — слабый, ровный, помехи. Все на НП повернули голову.

И из треска проступило:

Бип. Бип. Бип. Бип.

Ровные короткие посылки, одинаковой высоты. Тот самый, который Аркадий слышал в записях с двадцати лет — в наушниках, на лекциях, в музее, в фильмах. Тот, который в его памяти всегда был старой записью, тонким, металлическим, мёртвым звуком истории. Сейчас он был живой. Он шёл из неба над их головами в реальном времени, без задержки, без записи.

Кто-то сказал вполголоса: «Принимают. Принимают». Кто-то громче: «Есть! Есть!». Воскресенский повернулся к Чертоку. Они смотрели друг на друга секунду — без улыбки, серьёзно. Потом Воскресенский протянул руку. Черток пожал. Без слов.

Аркадий стоял у барьера. В груди было горячее. Горло свело так, что дышать получалось через раз; он не отрывал взгляда от тёмного неба, в которое уходил из динамика ровный «бип-бип». Глаза наполнились, он этого не видел снаружи — но и Семихатов рядом отвернулся, и Нефёдов неподалёку тыльной стороной запястья что-то делал у глаз. Не один он.

Кто-то у динамика, повышая голос: «Орбита! Пошёл по орбите!» — и тогда уже на НП прокатилось короткое, рваное «ура», не парадное, частное.

Когда группа двинулась к автобусам, Семихатов оглянулся:

— Едем в столовую, кто хочет.

— Я подойду пешком, разомнусь.

Нефёдов посмотрел на него, ничего не сказал. Группа села в автобус, автобус развернулся на грунтовке и уехал, мигнув красными огнями. Аркадий остался один на НП. Постоял полминуты, дошёл до того места у бетонного барьера, где стоял на пуске. Провёл по нему ладонью. Бетон был холодный, пальцы у него немели. Развернулся и пошёл по бетонной дороге в сторону жилой зоны.

До рассвета оставалось ещё несколько часов. Небо на востоке было таким же чёрно-синим, только у самого горизонта чуть мягче, чем над головой. Звёзды ещё стояли. Тот же ровный сухой ветер. По бокам дороги — степь, плоская, бесконечная. Вокруг — никого.

Он шёл и думал. Не «я только что был на старте» и не «я внутри истории». Думал простое и страшное: что дальше. Через год — следующие пуски, всё пойдёт штатно. Через полтора года Луна-1 будет успехом. А потом — двадцать четвёртое октября тысяча девятьсот шестидесятого, полигон Тюра-Там, площадка соседняя, ракета Янгеля, маршал Неделин и семьдесят восемь человек на стартовой площадке за минуту. И четырнадцатое января шестьдесят шестого, Королёв на операционном столе. И тридцатое июня семьдесят первого, трое в «Союзе-11», все, кого пустят в этот корабль.

Эти три даты шли с ним по бетонной дороге, как идущие рядом тёмные силуэты слева от рельсов.

Внутри ровно зрело одно: молчать он больше не будет. Не «начинаю действовать», не «приступаю». Молчать — больше — не будет.

Обычно от НП до жилой зоны было минут тридцать пять пешеходной дорогой. Он шёл сорок пять. Замедлял себя нарочно. На последнем километре в степи появился звук далёкого пения — кто-то у одного из домиков ИТР затянул «Подмосковные вечера». Негромко, но через ровный сухой воздух было далеко слышно. Где-то там, за две тысячи километров отсюда, в Москве, в коммуналке на Таганке, спала Светлана. Эта мысль прошла по нему ровной тёплой полосой и кончилась.

В столовой ИТР было светло и шумно. Длинные столы под клеёнкой накрыты беспорядочно: бутылки водки и коньяка, нарезанный хлеб, селёдка, банки с тушёнкой, открытые пачки папирос. Человек семьдесят, разные группы. Голоса громкие. Кто-то пел у дальней стены, кто-то спорил у входа.

Аркадий зашёл. Семихатов у среднего стола показал ему на свободный стул. Аркадий кивнул, но не пошёл сразу: в дальнем углу он заметил одинокую фигуру.

Черток сидел один за столом у стены. Перед ним — открытая бутылка коньяка, два стакана, тарелка с хлебом и нарезанной колбасой, кусок которой никто не трогал. Сидел, опустив руки на колени, смотрел в стол.

Аркадий подошёл к Семихатову, сказал вполголоса: «Сейчас». И пошёл через зал к Чертоку. Тот поднял взгляд за два шага до его подхода. Ладонью на пустой стул напротив: садись.

Аркадий сел. Черток налил ему в стакан, налил в свой. Уровень — на палец, не больше. Молчание стояло секунд десять.

Черток поднял стакан, не глядя на Аркадия.

— Ну. — Они тихо чокнулись. — За работу.

Выпили. Аркадий почувствовал тёплое в горле; глоток у него получился коротким — три месяца это тело не пило, он не делал этого ни разу с попадания. Кашлянуть себе не позволил, поставил стакан на стол.

Черток несколько секунд смотрел в стол. Потом, тихо, без интонации, почти как мысль вслух:

— Ну что, Ефремов. Куда мы теперь?

Аркадий понял: ответа от него не ждали. Черток произнёс это в стол, почти себе. Он мог бы промолчать. Мог бы сказать «вперёд, Борис Евсеевич», или «работаем» — Черток принял бы любую из этих фраз ровно и отпустил его. Но в груди у него была ещё тёплая степь, тёмные силуэты слева от рельсов и сорок пять минут одного пути по бетонной дороге.

Аркадий поднял голову. Голос у него был тихий, ровный, не как «я скажу важное», а как «я говорю то, что подумал».

— Борис Евсеевич. Нам надо научиться никогда не терять людей на стартовой площадке.

Черток замолчал.

Не улыбнулся, не нахмурился. Не отвёл глаз. Не кивнул. Несколько секунд он просто смотрел на Аркадия — внимательно, прямо, без выражения.

За соседним столом смеялись, кто-то пел.

Черток опустил взгляд в стол. Молчал ещё секунд пять. Потом, тихо, не отрывая глаз от стола:

— Идите спать, Ефремов.

Глава 8. Возвращение

Поезд пришёл в Москву к шести, электричка от Ярославского довезла до Подлипок к восьми, от автобусной остановки до общежития было двести метров пешком. Аркадий шёл по мокрому асфальту, под фонарём асфальт отражал жёлтое. В правой руке у него был фибровый чемоданчик, в левом боковом кармане лежало командировочное удостоверение со штампами прибытия и убытия. Дождь кончился, наверное, часом раньше.

У входа в общежитие, на стенде под стеклом, висели свежие газеты, и Аркадий, не доходя до двери, остановился перед стендом. На первой полосе «Правды» за пятницу, номер двести семьдесят восьмой, шёл крупный сухой заголовок: «Сообщение ТАСС». Под ним была выделена строчка, вынесенная из текста: «В результате большой напряжённой работы научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро создан первый в мире искусственный спутник Земли». Газета висела двое суток, под запотевшим снизу стеклом. Слово прижилось за два дня: уже не «изделие», не «шарик», не «ПС», а Спутник. Вот, значит.

В предбаннике пахло знакомой палитрой запахов общежития. За стеклянной будочкой сидела дежурная — пожилая женщина в шерстяной кофте, она вязала, не поднимая глаз. Подняла на секунду, узнала: «Ефремов? С прибытием». Аркадий кивнул, взял с крючка ключ.

Коридор был длинный, с голой лампочкой под потолком; из-за дверей шёл приглушённый радиоголос, с кухни смеялись, пахло чаем и жареным хлебом. Через четыре двери была его комната — за дверью свет, шорох страницы, значит, Пашка дома. Аркадий повернул ключ.

В комнате всё было так, как он оставил две недели назад: занавески в выгоревший цветочек задёрнуты до половины, зелёный абажур над его столом, в углу у двери — баян в чёрном дерматиновом футляре, на тумбочке фотография Светланы. Пашка сидел на своей кровати, спиной к стене, в синих шерстяных носках, в трико и старой клетчатой рубашке. На коленях у него лежал журнал. Увидел Аркадия, медленно опустил журнал на одеяло.