Чужая траектория (СИ), стр. 20

— Ну. — Поставил ноги на пол. — Ну привет. — Негромким и будто не своим голосом. — Ну ты дал.

Аркадий поставил чемоданчик у двери, снял плащ, повесил на крючок. Пашка встал, шагнул к нему и обнял коротко, неловко, два хлопка по спине. Отстранился, сел обратно.

— Аркаш, рассказывай. Какой он у нас был?

Аркадий опустился на свою кровать, начал расшнуровывать ботинки.

— Маленький.

— Чего?

— Маленький. С НП спутник был просто точкой с факелом. Полтора километра до старта.

Пашка хмыкнул, потянулся к электроплитке у тумбочки. Плитка была против правил, но плитки были у всех на этаже.

— Полтора километра. А я тут радио слушаю, голос Левитана: «Сегодня, четвёртого октября, в Советском Союзе». — Пашка попал в интонацию, не пародируя. — У меня мурашки, у всего отдела были — в понедельник кого ни встретишь, у всех такие лица. Будто каждый сам это сделал. Наш Спутник, понимаешь?

Внутри Аркадия проходило тёплое и горькое одновременно: для Пашки это и был их запуск, хотя Пашка на полигоне не стоял. И в этом тоже была самая настоящая правда. Полгода счёта на линейке, сданные расчёты, ночёвки в чертёжной — всё это сидело сейчас на этой кровати в синих шерстяных носках. Аркадий не хотел это умалять.

— Тебе бы тоже хорошо было там, — сказал он. — Не успели взять.

Пашка легко усмехнулся, будто ждал этой фразы. Подвинул свой стакан с чаем в сторону Аркадия:

— На, грейся.

Спиной, через плечо, у плитки:

— Светке-то отбил телеграмму, как доехал?

Молчание, ведь Аркадий ничего не отбивал. На вокзале была очередь, он отложил, решил: позвоню с вахты, как доеду; потом стало поздно, телеграф закрылся; потом устал.

— Завтра. С вахты.

Пашка не обернулся. Хмыкнул тише, чем хотел:

— Ну-ну.

Чайник на плитке начал шуметь. Пашка вернулся с двумя стаканами, протянул ещё горячий, сел напротив на свою кровать. Аркадий обнял свой стакан обеими руками, грея пальцы; стекло было толстое, гранёное, тепло от него шло медленно, через кожу. После двух суток поезда и двух недель полигонной гостиницы это тепло чувствовалось телом отдельно, как маленькое событие.

— Завтра тебя на планёрку. В двести седьмую, к восьми тридцать. Ведёт зам — Черток ещё на полигоне, ты знаешь.

— Знаю. Остался разбирать.

— Сказали — всех, кто вернулся.

— Понял.

Пашка отхлебнул, обжёгся, выдохнул в стакан. Помолчал секунд десять. Потом, тише:

— Аркаш. Я очень рад, что ты вернулся, что вы это сделали.

Аркадий посмотрел на него. Пашка в стакан смотрел, не на него — и это было правильно, потому что в эту секунду, если бы Пашка поднял глаза, Аркадий бы не справился.

— Я тоже рад.

В семь Пашка был уже у умывальни. Аркадий побрился — помазок, опасная бритва, движение от уха к подбородку. Оделся, повязал галстук, защёлкнул портфель. Пашка ждал у двери в плаще, нетерпеливый: «Опоздаем, там зам».

По дороге к проходной шли быстро. Воздух был сырой, утренний; липы за пять дней с уходом октября обтрепало почти начисто, ветки чёрные на сером небе. Аркадий впервые заметил у себя на складке воротничка плаща тонкую седую пыль: это была степь, не вытряхнул ещё. Завтра.

На проходной дежурный поднял голову, увидел Аркадия, наклонил голову коротко: «С прибытием». Без подмигиваний, без «ну, рассказывайте» — сегодня он повторял это уже десятый раз. Турникет за спиной щёлкнул.

В коридоре второго этажа им навстречу шла Александра Васильевна Петрова — старший инженер отдела, единственная женщина. Замедлила шаг у Аркадия, остановилась.

— Аркадий Николаевич. Я очень рада. — Она протянула руку для рукопожатия.

Аркадий — свою.

— Спасибо, Александра Васильевна.

Она кивнула и пошла дальше. У двери в двести седьмую Пашка хмыкнул негромко:

— Ну, начинается.

В двести седьмой уже сидели человек двенадцать. Овальный стол, над председательским местом висел портрет Хрущева. На доске за председательским местом лежал мел и стояли чьи-то вчерашние формулы: кто-то стёр криво. Шторы белые хлопковые были задёрнуты до середины. Аркадий сел у дальнего конца стола, ближе к середине, не на своём прежнем месте у двери. Пашка плюхнулся рядом, шепнул сбоку: «На середину пересел, барин». Аркадий усмехнулся одной щекой, но не ответил.

В дверях появился ведущий, высокий, худощавый, в тёмно-сером костюме, с тонкой папкой под мышкой. Прошёл к председательскому месту. Те, кто стоял, сели. Часы над дверью показывали восемь тридцать одну.

— Доброе утро, товарищи. Начнём. — Голос у него был ровный, негромкий — школа Чертока, но интонация суше. — Прежде всего. Поздравляю всех, кто работал по изделию. Это, безусловно, наша общая победа. Сергей Павлович и Борис Евсеевич передают благодарность отделу систем управления, особенно полигонной группе. Лично имена прозвучат на общем собрании в среду. На этом не задерживаемся.

Кто-то на дальнем конце хлопнул в ладоши один раз, двое поддержали. Ведущий поднял руку спокойно и ровно, и тишина в комнате вернулась.

— Теперь к работе. Сегодня в шесть утра из приёмной Сергея Павловича пришла шифровка. Никита Сергеевич хочет видеть второе изделие на орбите к сорокалетию Октября.

Воздух в комнате стал плотнее. Кто-то у середины стола положил карандаш на лист: звук был отчётливо слышен.

— К седьмому ноября. Сергей Павлович вчера дал согласие. Борис Евсеевич утром тоже. Это — задание.

Молчание держалось секунд пять. Потом у середины стола, негромко, почти себе:

— Тридцать дней.

Ведущий поднял глаза.

— Да, тридцать. Производственная база у нас одна, конструкторская — одна. Изделие номер два с проектом «объект Д» придётся отодвинуть вправо. Сергей Павлович вчера разговаривал с Михаилом Клавдиевичем. Решено: пускаем носитель из имеющегося задела, с упрощённой полезной нагрузкой. Без герметизации, без сложной ориентации.

Он перевернул лист в папке.

— Полезная нагрузка. На борту — биологический объект. Контейнер с системой жизнеобеспечения, телеметрия физиологии. Точные параметры будут доведены к среде. Группе систем управления — ориентация по солнечным датчикам отменяется, заменяется на стабилизацию по тангажу с упрощённым контуром. Будем делать с тем, что есть.

В короткую паузу с дальнего конца стола рванулось:

— Собаку?

Это был не выкрик, это был полусекундный выдох-вопрос, и Пашка сам, видимо, не понял, что сказал. Аркадий по соседнему стулу почувствовал, как Пашкина спина чуть распрямилась, словно его толкнули в лопатки.

Ведущий поднял глаза, посмотрел на Пашку секунду — без раздражения и без поощрения. Сказал ровно:

— Биологический объект. В рабочих документах прошу использовать это обозначение.

Вернулся к папке. Тема была закрыта.

Аркадий не двинулся, ничего не записал. В голове у него стояло тихое и твёрдое: Лайка. Двухлетняя девочка, дворняжка с улиц Москвы. Полетит третьего ноября. Умрёт от перегрева на четвёртом или пятом витке, в одиночестве, в кабине, которая не возвращается. Это знает только он.

— Распределение по группам. — Ведущий читал по списку, не поднимая глаз. — Семихатов остаётся на полигоне ещё на неделю, разбирает материал с Борисом Евсеевичем. По второму изделию ведущим группы СУ назначается один из старших инженеров — фамилия в шифровке, доведу персонально. Группа: Громов, Лазарев, Нефёдов, Ефремов, Иванов. Ефремов — на расчёт устойчивости при упрощённой стабилизации, исполнитель.

Краем глаза Аркадий видел Пашкин лист: Пашка тоже что-то записывал, и через строку у него крупно, чуть кривовато, стояло «биологический объект», а сбоку, на полях, был поставлен маленький вопросительный знак.

— Совещание с Михаилом Клавдиевичем — завтра в десять у него в отделе. От нас — ведущий группы, Ефремов, Иванов. Записываем.

Аркадий записал у себя в блокноте: «вт 8.10, 10:00, Тихонравов».

Пашка, чуть погодя, провёл карандашом по своему вопросительному знаку — зачеркнул.