Чужая траектория (СИ), стр. 18
Группа пошла по бетонной дорожке слева от рельсов. Аркадий — за Нефёдовым. Воскресенский впереди, у самого тепловоза, иногда оборачивался к машинисту. Кто-то ещё прибавился — Аркадий поднял глаза и увидел Королёва: появился внезапно, без объявления, шёл ближе к головной части ракеты, чуть отстав от тепловоза, в том же тёмном плаще, без шляпы. Шёл молча, не оглядываясь.
На востоке за степью розовело — небо становилось плотно-оранжевым, и свет понемногу полз в их сторону. На западе ещё стояли звёзды, бледнея. Изо ртов у всех, кто шёл, шёл пар.
На середине пути Аркадий впервые поднял взгляд осмысленно. В розовом свете утреннего солнца ракета казалась не серебристой, а золотисто-серой; длинная, низкая на тележке, с раскинутыми боковыми блоками, прижатыми к центральному. Так, как на той фотографии. На той знаменитой фотографии, которую он в своей жизни видел сотни раз — в первой книге Чертока, в школьном учебнике по астрономии, в музее на Останкино, в фильме семьдесят пятого года. Ракета на тележке, рассвет, силуэты людей слева. И сейчас он был внутри этой фотографии. Шёл слева от рельсов, с планшетом, в пальто, зябко. Не как герой кадра — как один из тёмных силуэтов слева, которых на фотографии не разглядеть. Самое правильное место, какое он мог занять.
Внутри было тёплое, тихое, плотное. Не «я в истории». Скорее — «я здесь». Других слов он себе не разрешал.
К шести пятидесяти тележка подкатила к стартовой площадке. Большой бетонный круг с шахтой газоотвода в центре, ферма обслуживания, прожекторы, монтажники у подъёмных механизмов. Дальше — работа подъёмников: ракету нужно было оторвать от тележки, поднять из горизонтального в вертикальное и завести силовым шпангоутом в опорные фермы стартового устройства. Несколько часов без участия группы СУ.
Семихатов собрал своих у обочины:
— Сегодня — возвращаемся в МИК, пультовая, готовим автоматику к завтрашнему циклу. Автобус через полчаса.
Аркадий смотрел ещё минуту на ракету у фермы — потом повернулся и пошёл к автобусу.
В пятницу 4 октября он спал три с половиной часа. Утром, у окна номера, сквозь тонкую штору, через всю степь была видна стартовая площадка: на ней теперь стояла вертикально ракета — серебристая чёрточка на бетонном круге, с приставленной к ней фермой обслуживания. Внутри у него было плотно, собранно, без беспокойства.
К восьми группа была в пультовой МИКа — отдельной комнате при главном зале, с тремя стойками, на которых стояли тумблеры, стрелочные приборы и динамики громкой связи. Один из приборов — осциллограф с зелёным лучом, бегавшим по разлинованному экрану.
Семихатов раздал обязанности коротко: Нефёдов и Дмитрий — у телеметрии, Громов и Лазарев — у цепей вращения, Аркадий — журнал и сверка показаний с расчётными.
К одиннадцати объявили заправку окислителем. Не здесь, на старте; в пультовой был только голос оператора. К двенадцати приборы зарегистрировали отклонение по телеметрии — небольшое, но непонятное. Семихатов: «Группа, проверка». Все склонились. Минут пятнадцать сверки. Выяснилось — помеха от соседней системы, не отказ; снимается.
К часу группу отпустили на обед. Шли впятером пешком, разговаривали мало. В столовой ИТР, на длинных столах под клеёнкой — суп с фрикадельками, гречка с куском говядины, компот в гранёных стаканах. Громов, кладя ложку: «На голодный желудок ничего не получится». Дима коротко усмехнулся. Аркадий ел медленно, не чувствовал вкуса, но ел. За соседним столом сидел Тихонравов с двумя коллегами, кивнул Семихатову, продолжил свой разговор. На Аркадия не глянул — даже мельком.
В четырнадцать тридцать вернулись в пультовую. До пуска оставалось восемь часов.
В шестнадцать сорок по громкой связи прошло: «Группа управления, уточните третий канал телеметрии. Нестабильный уровень». Семихатов в трубку: «Принято, проверяем». В пультовой стало тише. Трое склонились к стойке, четвёртый сверял с протоколом, Аркадий держал журнал и записывал каждую реплику. Через шестнадцать минут нашли: наводка на промежуточном усилителе. Канал перевели на резервный тракт, основной оставили под наблюдением. Параметры по главным цепям оставались в норме.
Черток вошёл тихо, остановился у двери. Семихатов доложил в две фразы. Черток слушал, ровно: «Хорошо. Дальше». Вышел. Семихатов через плечо, не глядя:
— Спокойно записываете. Хорошо.
К двадцати одному по Москве, двадцати трем по-местному, группа вышла из пультовой. До пуска час двадцать. Солнце уже село, степь стояла тёмно-синяя, на западе уже давно исчезла оранжевая полоса. На термометре у входа в МИК было плюс четыре. Все надели пальто.
На автобусной площадке стояли два автобуса. Семихатов: «Кто на Наблюдательный Пункт — этот, левый». Загрузились. Ехали пятнадцать минут по бетонной дороге, потом минут пять по грунтовой — в сторону открытой площадки на холмике в полутора километрах от старта.
Наблюдательный пункт оказался простой ровной площадкой, обнесённой невысоким бетонным барьером по периметру, с трибуной для биноклей у дальнего края. Уже собралось человек двадцать пять: ИТР с объекта, военные, несколько в штатском. Семихатов встал у барьера, с ним ещё трое из группы. Аркадий встал чуть в стороне, у самого края барьера, рядом — Семихатов.
Стартовая площадка отсюда была видна целиком. Ферма обслуживания, на ней — ракета, освещённая прожекторами в шесть лучей: серебристо-белая, тонкая, как ёлочная игрушка. Выглядела маленькой. Полтора километра — расстояние, которое глаз не сразу принимал.
На НП было тихо. Кто-то у барьера курил, не разговаривая. Над степью — ясно, звёзды стояли до самого горизонта, как в первую ночь Аркадия в гостинице. Луны не было. Воздух сухой и холодный, стопы в ботинках начинали мёрзнуть.
По громкой связи шли отдельные команды короткими фразами: «расчёт пятый — готов», «расчёт второй — готов», «температура штатная», «давление штатное». Голоса разные, спокойные, рабочие. Это было не кино и не радиоспектакль — это была работа.
За шестьдесят секунд до старта прошло: «Минутная готовность». На НП все, не сговариваясь, замерли. Кто-то опустил сигарету в банку у барьера. Аркадий поднял бинокль — нашёл ракету в окуляре, держал в фокусе.
«Тридцать секунд». Ферму обслуживания отвели ещё раньше; теперь ракету держали только опорные фермы — она не стояла на них, а висела, схваченная за силовой шпангоут.
«Десять секунд». Аркадий услышал свой пульс в виске. Ровный, не учащённый, просто слышимый.
«Пять. Четыре. Три». Голос оператора без интонации. «Два. Один. Зажигание».
В нижней части ракеты, у её подножия, вспыхнуло яркое белое. Сначала беззвучно: свет шёл быстрее звука. У подножия стартового устройства раскатилось облако пара и пламени. Через долгие три-четыре секунды до НП дошёл рёв. Это не был звук — это было физическое давление: воздух стал плотным, потом задрожал, потом загудел низко, и гудение прошло сквозь грудь, через рёбра, через позвоночник. Кто-то рядом непроизвольно отшатнулся от барьера. Аркадий не отшатнулся — он схватился за барьер обеими руками.
Ракета не двигалась. Огонь под ней рос, а она всё ещё висела на фермах — шпангоут держал. Это длилось секунды, казалось — минуты. И потом, когда тяга пересилила вес, ракета пошла вверх, и опорные фермы, освободившись от нагрузки, разом откинулись в стороны на противовесах. Поначалу так медленно, что казалось, будто она парит, не летит. Уходила вверх — серебристая чёрточка с ярко-белым огнём в основании, длинным, как факел. Набирала скорость, поднималась выше; над степью разворачивался светящийся след — белый, потом светлеющий до жёлтого.
Все смотрели молча. Никто не кричал. Никто не аплодировал. Ракета уходила на восток, в небо, становилась точкой, а потом точка погасла.
На НП прошёл общий, единый тихий выдох.
Главное было ещё впереди — сигнал. Динамик громкой связи перекинули на приём радиостанции, и в первую минуту по нему шла пустота. Минута. Две. Три. Кто-то начал переговариваться вполголоса: «Должны уже принимать», «По графику — вот-вот», «Тише».