Чужая траектория (СИ), стр. 17

Пошёл дальше к гостинице. Бетонная дорога уходила в темнеющее, а ветер был тот же.

Глава 7. Спутник на орбиту

Он проснулся в три часа ночи и больше не уснул. Лежал на спине, накрывшись одеялом до подбородка, и смотрел в темноту, в ту трещину «не своей» формы, которую заметил вчера утром. Сейчас её не было видно — только ровный матовый чёрный потолок над головой и далёкий, едва различимый гул где-то в стороне МИКа: ночная смена. Нефёдов ровно дышал на соседней койке.

В голове у Аркадия шли по кругу шесть реплик. «Молодой. Вы из группы Чертока?» — «Да.» — «Как зовут?» — «Ефремов. Аркадий Николаевич.» — «Хорошо.» И через шаг, через плечо: «Я Королёв». Каждый прогон был почти одинаковый, и он понимал, что выдумывает разницу: на самом деле «хорошо» было одно, и всё.

К пяти серое в окне сменилось чуть более светлым серым. К семи он встал, побрился над общим умывальником, надел свежую сорочку. Завтрак проглотил, не разбирая. К восьми группа подходила к МИКу — степь была розовой, тени короче, чем накануне вечером, ветер тише. У ворот дежурный сверил пропуска по журналу, не глядя в лицо.

Внутри был тот же ртутный свет, к которому он всё равно ещё не привык: голубоватый, ровный, без теней. Под потолком медленно полз мостовой кран. В дальнем конце зала уже работали — стук металла по металлу, негромкий. Семихатов у складного стола развернул схему центрального блока, отметил карандашом три точки.

— Ефремов — со мной. Журнал и инструмент.

Аркадий взял планшет. Записывал показания, которые Семихатов диктовал по верхней стойке. Перо шло ровно, рука была спокойна.

Минут через сорок в дальних воротах появилась группа. Четверо в плащах и пиджаках, среди них — невысокий плотный, в том же тёмном плаще нараспашку, без шляпы. Шли от центра к боковым блокам, остановились у одной из платформ. Воскресенский вышел им навстречу, что-то говорил, показывал рукой. Аркадий записал ещё две позиции, не поднимая головы.

Минут через десять группа сместилась к их платформе. Воскресенский впереди. Семихатов выпрямился, и Аркадий тоже — не быстро, ровно.

— Сергей Павлович.

— Доброе утро. Что у вас?

Голос тот же, низкий, чуть хрипловатый. Семихатов докладывал коротко: разъёмы центрального блока сверены, узел сорок семь — в норме, цепи управления каналом вращения проверены вчера, контрольный прогон сегодня к четырнадцати. Королёв слушал. Не кивал, отмечал короткими «угу».

Когда Семихатов закончил, Королёв перевёл взгляд на Аркадия. Полсекунды, не больше. Без выражения, как смотрит человек, который видел много молодых лиц у платформ.

— Это вы вчера на сорок седьмом смотрели?

Семихатов, значит, доложил, или Воскресенский передал, или сам запомнил — неважно. Аркадий ответил, как учил Семихатов: коротко.

— Я. В норме.

— Хорошо. — Полсекунды паузы. — Если что-то заметите ещё — Семихатову. Без меня. Понятно?

— Понятно.

Королёв уже отворачивался, продолжая обход. На ходу, не Аркадию, Воскресенскому: «Леонид Александрович, на пятом узле что у нас с пломбами, дали сегодня?» Воскресенский ответил негромко. Группа ушла дальше, к следующей платформе.

Семихатов смотрел на Аркадия секунды две, без улыбки.

— Хорошо ответил.

Вернулся к схеме. Аркадий сел к журналу, перо у него чуть дрожало — не от страха, от внезапной разрядки тонкой струны, которая держала его с трёх ночи. Он записал: 09:42. Обход С. П. Контроль узла 47 — устно подтверждено. Промокнул. Внутри было ровно. Королёв через час, может быть, его уже забудет — обходов будет ещё много до пятницы. Но фраза «без меня» прозвучала, и она не была лестницей доверия. Правило, не приглашение: если что — через Семихатова, не через попытку поговорить с главным напрямую.

Дальше пошли четыре дня, которые трудно было разложить на отдельные. В воскресенье после Королёва — обычная смена: контрольный прогон цепей вращения к двум, ничего нового. В понедельник — сверка телеметрии центрального блока с протоколом транспортировки, у Нефёдова в норме; к вечеру из Москвы привезли пакет с правленными документами от Чертока, обновлёнными схемами заземления. Во вторник — повторный прогон с учётом правок. Аркадий ловил себя на том, что ритм работы здесь отличается от ОКБ-1: короче перекуры, длиннее смены, меньше разговоров; время не шло быстрее или медленнее, оно шло гуще. По вечерам в общей комнате гостиницы пили чай — крепкий, без сахара. Громов, лет сорока, лысоватый, рассказал в один из вечеров про дочь: в этом году пошла во второй класс, переписала ему открытку к восьмому марта своими буквами, и теперь у него под стеклом на столе в Подлипках лежит открытка, где «папа» написано через "я". Аркадий слушал и не сказал ничего. Подумал мельком, что Пашка сейчас, наверное, у себя в отделе или играет на баяне за стеной у соседа; и эта тёплая мысль прошла и кончилась.

В среду 2 октября около пятнадцати часов он стоял в дальнем конце своей платформы, заканчивал запись по утреннему прогону. Со стороны ворот в зал зашла другая группа: четверо мужчин, двое из них несли металлический контейнер на ручках. Кто-то рядом негромко обронил: «Тихонравов с командой». Аркадий поднял глаза.

Невысокий пожилой мужчина, в плаще поверх костюма, шёл впереди без сопровождения. Это и был Тихонравов — Аркадий узнавал его по описаниям, как уже узнал в цехе ПС-1 в Калининграде. Здесь, в МИКе, он казался ниже и старше, чем тогда. Контейнер поставили на стол у головной части ракеты, в десяти метрах от Аркадия, и открыли. Внутри, в мягких ложементах, лежал серебристый шар размером с большой арбуз, с четырьмя длинными антеннами, аккуратно сложенными вдоль корпуса. Меньше, чем Аркадий помнил по фотографиям. Меньше, чем ожидал.

Двое монтажников из группы Тихонравова в белых хлопковых перчатках подняли шар из контейнера осторожно, как поднимают младенца на первый врачебный осмотр. Понесли к головной части ракеты. Там его в специальную обойму вставляли минут двадцать — под защитный обтекатель, который потом смыкался над ним двумя половинками.

Аркадий смотрел. Он смотрел на шар, который через два дня будет идти над ними в темноте и отвечать с неба коротким «бип-бип», — и внутри ничего не происходило. Никакого пика. Просто шар. Серебристый, с антеннами, сейчас уже скрытый под обтекателем. Пик не отсюда — пик ещё впереди, и он будет не от шара в обойме, а от другого. От сигнала.

Вечером, в номере, при настольной лампе, он открыл коленкоровую тетрадь, обмакнул перо и записал в одну строку: 2.10. Установлен. Видел руками двух монтажников. Шар меньше, чем я помнил. Промокнул, закрыл, положил тетрадь обратно.

В четверг 3 октября он почти не спал. К пяти встал, оделся в темноте, чтобы не разбудить Нефёдова, — но Нефёдов уже не спал, сидел на койке в пальто, шнуровал ботинки. На улице — плюс три и сухой ветер.

К пяти двадцати они подошли к боковому входу МИКа. Темно. Раздвижные ворота откатаны полностью, и из проёма растекался на бетонную площадку наружу холодный голубоватый свет. Внутри у ракеты копошились монтажники в ватниках. Длинная массивная тележка на восьми колёсных парах, низкая, с ремнями и обоймами, в которых покоилась ракета, всё ещё горизонтальная. К тележке был прицеплен маневровый тепловоз с одной фарой.

Воскресенский ходил вокруг, переговаривался с машинистом. Подошёл Бармин Владимир Павлович, главный по стартовому комплексу, невысокий, в плаще, с папкой подмышкой. У дальнего конца тележки стоял с каким-то списком в руках Черток. Аркадий заметил его, опустил взгляд: у каждого своя работа.

В пять сорок две тепловоз дал короткий негромкий гудок. Тележка двинулась — почти неощутимым толчком, и потом покатилась ровно, медленно. Скорость — пешеходная, чуть медленнее быстрого шага. Стук колёс по стыкам шёл редкий и ровный: тук-тук… тук-тук… С каждым стыком тележка чуть качнулась, и серебристое тело ракеты покачнулось вместе с ней, едва заметно.