Чужая траектория (СИ), стр. 14

У проходной на доске объявлений в пятницу вечером появился машинописный приказ

«Список лиц, направляемых в служебную командировку. Утверждён начальником отдела СУ».

Глаза пробежали список от начала до конца. Поедут Нефёдов, Дима, двое из смежного отдела, а вот Костя — нет. Но главное, что в этом списке был Ефремов А. Н.

Он продолжал еще некоторое время смотреть на свое имя, не обращая внимания ни на что вокруг.

На улице уже чувствовалось что-то осеннее — воздух стал чуть острее, запах другой. Да и листья на тополях у главного корпуса начали желтеть с краёв.

Ефремов А. Н. в списке. Впереди две с небольшим недели.

Глава 6. Дорога на пятый

В субботу 21 сентября Аркадий разложил на кровати то, что собирался везти. Две смены белья, тёплый свитер крупной вязки, запасные носки, бритва в кожаном чехле, мыло в металлической мыльнице, зубной порошок, полотенце. Отдельной стопкой — то, что в портфель: коленкоровая тетрадь, две перьевые ручки, чернильница в плотно закрытом стакане, обёрнутая старым чехлом от очков прежнего Аркадия. Конверт с командировочным — в боковой карман, чтобы не замялся. Стоял над этим списком уже несколько минут и всё равно не закрывал чемодан.

Чемодан был старый, костромской, с латунным замком, который щёлкал чуть хуже, чем должен; внутри — сухой запах подкладки. Аркадий проснулся ещё до света, привыкая к мысли, что через два дня его здесь не будет. Под одеялом было прохладно — впервые с июля, — а пол в общежитии уже совсем холодный: отопление включат не раньше первого октября.

Где-то к девяти Пашка за стеной начал ходить — слышно было, как скрипит соседская кровать, потом дверь, потом шаги в умывальник. Аркадий не вышел.

К полудню всё было сложено. Он сел за стол, открыл коленкоровую тетрадь — на первую страницу, где в одну из первых ночей написал четыре слова под обложкой: Не предать. Не соврать. Помнить зачем. Над ними было пусто на полпальца. Обмакнул перо и добавил: Не торопиться. Без даты. Промокнул и закрыл тетрадь.

Под матрацем лежало письмо матери, пришедшее в начале сентября. Он перечёл его ещё раз — про Лялю, про отцово колено к погоде, про костромские листья — и положил конверт обратно: письмо было для дома, не для дороги.

К часу он спустился на вахту. Эбонитовый телефон с диском стоял у вахтёрши, на тумбочке, накрытый связанной салфеткой. Вахтёрша вязала, не поднимая глаз от спиц.

— В Москву можно набрать?

— Кому?

— Невесте.

Она глянула поверх очков. — Сколько говорить будешь?

— Минуты три, не больше.

— Звони.

Номер он помнил по бумажному справочнику прежнего Аркадия — за два месяца успел этот номер выучить. Длинный гудок, второй, третий. На третий подошла соседка по коммуналке, голос усталый, женский, с одышкой:

— Слушаю.

— Светлану Алексеевну, пожалуйста.

— Сейчас, вроде была дома.

Трубку положили. В отдалении соседка крикнула в коридор: «Светлана, телефон!» — и где-то дальше отозвался другой голос и зашлёпали тапочки. Аркадий ждал. На вахте пахло хлоркой и старой пылью с перил.

— Алло.

— Здравствуй, Свет, это я!

— Аркаша! — Маленькая пауза. — Что-то случилось?

— Не, всё хорошо. Я еду в командировку со вторника, вот звоню сказать.

На том конце замолчали, и в этом молчании он услышал кухню за её спиной: кто-то наливал воду, кто-то что-то говорил по-домашнему, не разобрать.

— Надолго?

— Недели на две. Может, чуть больше, из тех мест писать неудобно — почта медленная.

— Куда?

— Свет, ты сама знаешь, о таких местах не говорят по телефону.

— Понятно. — И опять пауза, не обиженная, а внимательная, какая у неё бывала, когда она слушала. — Береги себя там.

— Буду. Я вернусь, Свет, я тебе из Москвы вечером перед поездом ещё попробую позвонить.

— Если получится.

Он хотел сказать «если получится — позвоню обязательно», но это повторяло её слова, и он замолчал. В трубке было слышно её дыхание.

— Свет…

— Что?

И тут он не нашёл слов. Сказать ему хотелось то, ради чего стоило бы сесть в электричку и приехать к ней очно, — но как раз поэтому он и не сказал: по телефону этого не говорят, а в Москву он сегодня не поедет.

— Ничего. До связи.

— До связи.

Положил трубку, секунду стоял с рукой на холодном эбоните, как будто что-то ещё может прийти по проводу обратно. Не пришло, и он поднялся к себе.

Воскресенье 22-го прошло одно. Он сверил чемодан против списка, перечитал две главы из Боде, к четырём начал думать про ужин, и в этот момент в дверь стукнули — три коротких, один длинный. Это был Пашкин код, ещё с июля.

Пашка вошёл с двумя кружками чая. Поставил одну Аркадию на стол, другую поставил себе — но не на тумбочку, не у кровати, а на угол стола, как ставят вещь, которую через пять минут унесут. Сел туда же. Не на кровать.

— Завтра, значит уже покатишь.

— Завтра.

Пашка дул на чай, смотрел в окно во двор, на жёлтый фонарь. Молчали с минуту. Потом он негромко, не оборачиваясь:

— Аркаш. Если что — Светке если что-то, ну, надо помочь, что-нибудь — пиши, я мигом съезжу.

Аркадий взглянул на него. Круглое доброе лицо, домовитый, готовый встать за своих, — этот Пашка был тот самый, с июля. Только смотрел он сейчас не в глаза, а в окно, и его «съезжу, если что» было сказано так, как говорят то, что в норме не говорится.

— Спасибо, Паш.

— Ну. Удачи, береги себя там.

Пашка поднялся, забрал свою кружку и вышел. Дверь закрылась без хлопка. Аркадий остался один, с тёплой ещё кружкой на столе, и эту кружку не стал пить.

В понедельник 23-го на платформе Подлипки группа стояла молча, выдыхая в прохладное небо. Аркадий с чемоданом и портфелем, в пальто с поднятым воротником. Семихатов в очках, в плотном демисезонном пальто, с планшетом подмышкой. Нефёдов и Дима, сонные. Громов — лет сорока, лысоватый, в пиджаке, который уже выглядел дорожным. Лазарев — высокий, молчаливый, с одним чемоданом без портфеля. Семихатов оглядел всех и больше ничего не сказал, пока не подошла электричка.

В вагоне Аркадий сел у окна. Подмосковные перелески шли мимо в пожелтевших краях. Этот пейзаж он помнил из своей жизни, видел его сотни раз из такой же электрички, только в другие годы. Сейчас он был настоящий и ничем от тогдашнего не отличался, кроме того, что от тогдашнего пейзажа теперь его отделяли семьдесят лет, которых ещё не было.

Семихатов через ряд негромко:

— Ярославский — переход на Казанский. Казанский — построение в зале ожидания, семнадцать ноль-ноль. Вопросы?

Никто не задал.

Пришли на Ярославский. Москва встретила людным стылым вокзалом, паровозным паром у дальних путей, запахом палёного угля. До Казанского было рукой подать.

В зале ожидания Казанского Семихатов раздал бланки командировочных, сверил каждого по списку. Папка Аркадию досталась тоньше других — ему везти было меньше документов, что соответствовало его положению младшего в группе. До семнадцати — свободное время, с обязательством не пропадать дальше чем на час.

Аркадий сел в зале ожидания на жёсткой деревянной скамье, портфель на коленях, чемодан между ног. Над головой — высокий потолок с лепниной в восточных мотивах: Казанский был воротами на восток. Гудел вокзал, из репродуктора объявляли поезда, женщина с тазом ходила вдоль рядов, продавала семечки в кулёчках из газеты.

Он мог бы вызвать Светлану. Час до её работы и обратно — при удачном метро она доехала бы до Казанского минут за сорок, и ещё двадцать у них было бы на руки. Можно было постоять с ней у колонны, подержать её за руку, ничего не сказать главного, как не сказал по телефону. Он подумал об этом, поглядел на часы. Не вызвал.

К пятнадцати на дальнем перроне начал собираться состав. Тёмно-зелёные пассажирские вагоны без маршрутных табличек, только номера; между ними — несколько товарных, накрытых брезентом, у которых стояла охрана в шинелях. У вагонов прохаживались люди в штатском, проверяли пропуска, сверяли с короткими списками. По-конвейерному.