Чужая траектория (СИ), стр. 13

— Это вы нашли, Ефремов?

— Вчера увидел, слишком странное положение было. Показал монтажнику утром, проверили по документации и предположение подтвердилось.

Семихатов продолжал смотреть на патрубок.

— Пишите в журнал наблюдений. Формулировка: «несоответствие позиционирования кабельного хомута схемной документации». Больше ничего, только номер узла и несоответствие.

— Понял.

— Глаз у вас, Ефремов, хороший, — произнёс Семихатов и пошёл к Нефедову у пульта.

Аркадий раскрыл блокнот и записал формулировку — сухую, техническую, с номером узла. Один в один как попросил Семихатов.

Второй прогон прошёл через час. Хомут стоял где надо, провод лежал правильно. Нефёдов сверил показания с предыдущими: — В норме.

Аркадий стоял у жёлтой линии и глядел на маленькую полированную сферу в зажимах. Вот, вроде, пять сантиметров, смехотворно мало, но сказать нужно было, и повторный прогон подтвердил — все в норме. Семихатов уже разговаривал с Нефёдовым о следующем прогоне, монтажник убирал инструмент, Костя перелистывал страницу в журнале.

Аркадий закрыл блокнот. Это первое, что он сделал своими руками в этой истории. Не бумажная справка или ее защита у Чертока. Он нашел недочет в цепочке производства, доложил о нем, всё поправили, вывели на успешный второй прогон. И… цепочка отработала как надо.

В таких местах производственная информация разлетается с невероятной скоростью сама собой к кому нужно. Ефремов нашел несоответствие в цехе, а Семихатов его принял и записал в журнал.

Владимир Иванович отвлекся от очередной схемы: — Второй прогон прошёл нормально?

— Отлично, Владимир Иванович!

— Хорошо, Аркадий, молодец, радуешь в последнее время, — ответил Владимир Иванович и вернулся к схеме.

Больше никто не подходил — это был не тот коллектив, где ходят с поздравлениями за рабочую заметку в журнал. Костя сидел за своим столом, не поднимал головы. Аркадий сел, раскрыл тетрадь и вернулся к своему участку по анализу автоколебаний.

После обеда Пашка подошёл и сел на угол стола Аркадия. Жест был старый, из прежнего времени, до рабочей группы и до Чертока: так Пашка садился, когда просто хотел поговорить.

— Аркаша, слышал, ты нашёл что-то у ПС-1?

— Да, это было смещение хомута.

— Серьёзно?!

— По схеме было несоответствие, пересилил себя, попросил монтажника проверить и исправить до прогона.

Пашка медленно кивнул и потом с небольшим удивлением сказал: — Ты в группе без году неделя. А уже в цехе нашёл…

Аркадий посмотрел на Пашку и между ними повисло то самое: откуда это у тебя.

— Просто смотрел внимательно. Глаза привыкли к схемам в документации. Одно легко на другое, так и обнаружилось.

Пашка глядел на него ещё секунду, потом хлопнул слабо по плечу.

— Ну, Аркаш. Главное — не перебди.

И улыбнулся своей настоящей искренней улыбкой, но за ней было понятно: Пашка видел совсем не того Аркадия, которого так долго знал, и пока не решил, что с этим делать: насторожиться еще больше, а может просто принять.

Вернулся к своему столу, а уже через четверть часа через весь зал переговаривался с Костей насчёт линейки. На зал снова опустилась обычная жизнь.

Домой вернулся после шести, коридор общежития был наполнен запахом готовки с кухни, за дверью у кого-то приглушенно бормотало радио. Открыл дверь, скинул пиджак на стул.

За эти шесть недель он стал каким-то третьим. Не тем живым Аркадием, которым было тело до него, но и не тем, кем попал сюда будучи растерянным и идущим на ощупь, боясь собственного отражения в зеркале.

Светлана видит «другого». Пашка чувствует «другого». Черток — другого в профессиональном смысле. Калинкин, вероятно, тоже что-то фиксирует из своего кабинета за матовым стеклом с решеткой. Он не мог и не хотел становиться прежним Аркадием. Но от этого и все вопросы к нему.

Под матрацем лежало письмо от матери. Пришло в четверг, прочитать руки дошли только сейчас. Мать писала про Лялю, про отца, про погоду в Костроме. «Береги себя. Одевайся по погоде. Целую. Мама.»

Аркадий просто положил письмо на колено. За стеной Пашка играл на баяне — медленно, чуть фальшивил и не попадал в такт радиоле снизу. Баян отцовский, стоял в углу их комнаты, и Пашка иногда брал его без спроса. Аркадий не возражал.

Но Пашка все равно был хорош на баяне, было приятно слушать.

Позже включил лампу и сел за тетрадь, в которой вновь написал для себя несколько строк списком: что в очередной раз повторить из теории автоколебаний к следующей неделе, что там вычитать у Боде, поискать в литературе 1957, что уже должно быть про логарифмические частотные характеристики. Завтра суббота, она будет рабочим днем еще 10 лет, так что надо идти в ОКБ-1.

Еще раз чистым взглядом посмотрел на написанное, вспомнил, что выпал пункт про монтажную документацию ПС-1. До конца не было уверенности в правильности сопоставления нумерации узлам, а в цех без этого никак нельзя. Закрыл тетрадь

Музыка от баяна остановилась на мгновение, но потом полилась снова, но уже печальная, не для слов.

Аркадий лёг, не выключая лампу. Потолок в той же трещине от угла к люстре. За окном жёлтый фонарь во дворе. Двор, лавочка, кусок дорожки — всё то же, что и в июле, только сейчас это было его место, а не чужое. Это отличие не было торжественным: просто прорастало, как трава в щели асфальта, — тихо и без спроса.

В середине сентября ПС-1 ещё стоял в цехе: шли последние прогоны перед упаковкой и вывозом на полигон. Аркадий ходил туда ещё дважды с группой, оба раза с блокнотом, оба раза в хлопковом халате. На втором визите нашёл ещё одно несоответствие — позиционирование хомута на жгуте питания, монтажник снова проверил по схеме, снова подтвердил, снова исправил. Семихатов это в журнал наблюдений не записывал, а произнёс только: «Фиксируйте в своём блокноте», и Аркадий зафиксировал. Фраза была короткой, без похвалы и без вопросов — это, наверное, тоже что-то значило.

В конце второй недели сентября он шёл из отдела к лестнице. В коридоре у окна Дима с Нёфедовым обсуждали что-то вполголоса.

— …поедешь на полигон или нет?

— Не знаю ещё. Борис Евсеич еще до конца список не закрыл.

— А ты знаешь уже кто точно едет?

— Про Семихатова слышал. Ещё Черток из молодёжи кого-то хочет взять для практики, но вот их точно еще не объявляли.

Тут к ним подошёл кто-то из соседнего отдела и разговор сменился.

Аркадий прошел мимо них, не здоровался, открыл дверь и вышел на лестницу.

На площадке было пусто. Он остановился у окна, глядел во двор ОКБ-1 — знакомый прямоугольник, лавочка у крыльца соседнего корпуса.

Из молодёжи кого-то точно возьмет.

Он знал, что спутник запустят четвёртого октября. Остается две с небольшим недели, ракету на полигон, вероятно, вывозили уже сейчас. Но самое главное, если она попадет на полигон, — он будет там не наблюдателем из архивных фотографий, не читателем мемуаров где всё уже произошло, а обычным человеком, который стоит на стартовой площадке и слышит это все вживую.

Не про историческую миссию и не про героику — это категории, которыми он с самого начала решил не думать. Просто: он попал сюда — в это время, в это тело, в это место, — и у него есть две с лишним недели, чтобы увидеть это своими глазами. Это хотелось с тем простым, не романтическим усилием, с каким хотят нормальные человеческие вещи.

На лестнице никого не было. Аркадий спустился в приёмную.

Нина Яковлевна подняла взгляд поверх очков — женщина лет пятидесяти, которая успевала всё одновременно и никогда не суетилась. Она уже знала его по имени, это случилось незаметно, где-то на третьей неделе.

— Список на командировку — когда объявят?

— Черток сам скажет. Конец недели, наверное.

— Спасибо, Нина Яковлевна.

— Не за что, Ефремов.

Он вышел из приёмной. Решение, принятое на лестничной площадке, было простым и окончательным: не просить, не намекать, не подходить к Семихатову. Если возьмут — возьмут. Если нет — значит, нет, и это тоже правильно: нельзя всё время быть там, куда хочешь.