Чужая траектория (СИ), стр. 15

К семнадцати Семихатов подвёл группу к третьему от хвоста вагону, отдал пропуска, подождал. Потом обернулся к своим:

— Спутник едет в этом же составе. Не глазеть.

И всё. Произнёс это ровно, как сообщают температуру за бортом, и больше не возвращался к этому. Аркадий посмотрел в сторону товарных вагонов — на брезент, на охрану в шинелях — и снова на свой пассажирский. И ничего не сказал. Но запомнил, как сказано: в этом же составе.

Им с Нефёдовым и Громовым досталось купе. На столике у окна стоял графин с водой и два стакана в металлических подстаканниках — потёртых, с гравированным узором, давно потерявшим контур. Пахло пылью, лаком от полировки и едва — старой угольной пылью, какой в плацкарте не бывает, а в спецпоезде есть. Проводник, пожилой, в форменной шинели, положил на полку стопку газет.

— Чай? — спросил он.

— Потом, — отозвался Семихатов из коридора.

В семнадцать сорок поезд тихо толкнуло раз, второй, и состав тронулся. Аркадий смотрел в окно, как Москва уходит, и удивлялся не тому, что она уходит, а тому, как буднично, медленно, как от любого пассажирского. Никаких прощаний, никакого парада.

К темноте за окном тянулись чужие станции и редкие огни. В соседнем купе у старших что-то отмечали — через стенку слышалось приглушённое позвякивание стакана и негромкий смех. Аркадий лёг на верхнюю полку, под щёку — свёрнутое пальто. Стук колёс на стыках шёл ритмично, и он уснул быстро, как уснул бы всякий молодой инженер в дороге; прежний — сорокадвухлетний — уже не спал бы.

Утром второго дня он проснулся к семи. В купе пахло чаем, бритвенным мылом и табаком из коридора. Громов брился у умывальника в торце вагона. Нефёдов в нижней рубашке сидел у окна, читал «Технику молодёжи», сложенную пополам по корешку.

За окном была другая страна. Среднее Поволжье — поля широкие, без леса, с жнивьём и редкими посадками. Поезд прошёл за ночь Куйбышев и шёл на Кинель. На станциях, где он задерживался на минуту, к вагонным окнам подходили старухи в платках, держали в руках яблоки и варёную картошку в полотняных мешочках, поднимали их на уровень глаз и молча показывали. Кто-нибудь из соседнего купе опускал стекло, покупал.

Аркадий слез, пошёл к умывальнику. Чугунная раковина, кран с педалью, зеркало в металлической рамке. Намылил щёки, взялся за бритву. Бритва была опасная, и руки прежнего Аркадия знали её лучше, чем знал он сам — рука вела сама, без особого участия мысли. В зеркале — лицо двадцатичетырёхлетнего, которое он почти научился узнавать своим.

К полудню в купе зашёл Семихатов с двумя кружками чая. Одну поставил на столик, другую держал в руке, и сел напротив.

— Ефремов, вы первый раз туда?

— Первый.

Семихатов сделал глоток и помолчал.

— Тяжело будет первые сутки. Жара днём ещё бывает, ночью — холод, и весь день — сухой ветер. Глаза посадите — будете лечиться неделю. Очки тёмные есть?

— Нет.

— Спросите в МИКе у Воскресенского. Выдадут защитные, без них не ходить.

Это была первая фраза за два месяца, в которой Семихатов проявил что-то похожее на участие. Не теплоту — а признание факта, что Аркадий теперь на полигон тоже едет, не остался на своём месте в зале.

Громов из угла, не отрываясь от газеты:

— У нас на пятом, кстати, в позапрошлом году двое сгорели — ну, не в смысле умерли, обгорели. На солнце. Лежали потом по неделе с компрессами.

Нефёдов перелистнул страницу:

— Глупости. Это в Капустином Яру было, а не на пятом.

— Один чёрт, степь.

— Не один чёрт. У них там вода другая, и ветер другой.

Громов хмыкнул, газету сложил пополам. Аркадий молчал, слушал. Семихатов смотрел в окно, улыбаясь каёмкой губ.

К вечеру поезд прошёл Оренбург и ушёл на юг. За окном — открытое степное пространство Южного Урала, ещё в траве, но уже без леса. Тени от поезда тянулись по сухой земле длинными полосами.

В коридоре у окна Дима с Лазаревым раскладывали «дурака» на двоих, потом подключились Громов с Нефёдовым. Аркадий смотрел, не садился. Карты он играл плохо, и это было сейчас в его пользу: молодой Аркадий из костромской семьи учительницы и инженера тоже играл плохо.

Появился Семихатов — с подстаканником, не с водкой. У старших в третьем купе слышно было, как открывали бутылку и кто-то начинал негромко рассказывать историю с фамилиями, Аркадию незнакомыми. Семихатов в ту сторону не пошёл, сел с молодёжью к картам. Аркадий это отметил: ведущий держал свою границу.

Громов вполголоса, кладя шестёрку:

— Слышали, Главный сам в этот раз поедет?

— Когда? — спросил Нефёдов.

— Перед самым пуском. Самолётом, говорят.

Дима, тасуя:

— Главный без полигона — как Хрущёв без речи.

Все коротко засмеялись, разговор уплыл на другое. Аркадий не вмешался. Внутри прошёл короткий звон: значит, Королёв точно будет, значит, он его увидит.

Поздно вечером, когда все разошлись по полкам, он лежал на верхней. Поезд после Актюбинска шёл через ночную казахскую степь, и в окне было чёрно — только отражение их лампы купе плавало по стеклу да на станциях вдалеке проплывали редкие огни, без зданий, по одному, по два. Стекло чуть дребезжало от сухого ветра — этот шёл сплошной струёй, без порывов, как будто его кто-то выдувал из общей трубы.

Аркадий думал — вяло, без напряжения — о том, что завтра. Не о ракете и не о Королёве. Думал о том, что в чужой папке у Калинкина в первом отделе сейчас, наверное, ничего не происходит — папка лежит, как лежала. И ещё — что если Черток делал запрос в Бауманку, фамилия, скорее всего, не нашлась; но Черток не подал виду тогда и не подаст и потом. Это был не страх — просто факт, который висел в воздухе и про который надо было помнить.

Где-то на грани сна всплыл голос — без лица, без обстоятельств, тёплый и низкий, говоривший что-то про работу и про то, что без работы человека нет. Он не успел разобрать, чей это был голос. Уснул.

Поезд встал в темноте, и проводник по коридору коротко прошёл от тамбура: «Тюра-Там. Тридцать минут стоянки, кому здесь — выходим». Аркадий уже стоял одетый. В тамбуре в лицо ударил холодный сухой воздух — плюс шесть, не больше — и сразу же ровный ветер, без порывов, как в трубе. Платформа короткая, бетонная, фонари редкие, жёлтые, в ореоле взвешенной пыли. На путях рядом стояли ещё несколько составов — товарные, накрытые брезентом, охрана в шинелях с винтовками.

Где-то в этом составе ехал спутник, но в каком вагоне, Аркадий не знал и узнавать не собирался.

На утоптанной площадке у вокзала стояли два помятых ПАЗа, фары жёлтые, тусклые. Семихатов сверил группу:

— В правый автобус. Документы при себе.

В автобусе пахло соляркой и табаком, кресла с потрескавшимся дерматином. Шофёр-казах в стёганой телогрейке молчал. Дорога была грунтовой, фары вырезали край пути впереди, по сторонам стояла чёрная степь без признаков жизни. Минут через двадцать пять остановились у комплекса побеленных одноэтажных и двухэтажных домов — без табличек, с одинаковыми окнами в одинаковом порядке. У одного из подъездов горел фонарь, и в круге света стоял солдат с автоматом — не парадный, просто стоял.

Семихатов разобрал ключи у администратора — женщины лет сорока в платке — и распределил номера. Аркадию с Нефёдовым достался один на двоих, второй этаж, окно в степь.

В коридоре пахло извёсткой и керосином — где-то дальше горела керосинка в комнате коменданта. Половые доски скрипели, лампочки в коридоре горели не во всех патронах. Номер был три на четыре метра: две панцирные койки с серыми одеялами, две тумбочки, графин с водой, настольная лампа на короткой ножке. Окно с тонкой ситцевой шторой. Туалет — на улице. Умывальник за стенкой, общий на этаж.

Нефёдов разделся, лёг и уснул минуты за три. Аркадий ещё стоял у окна, открыл форточку. Воздух сразу в лицо — не холодный, а такой, что из тебя забирает воду. Луны почти не было, только россыпь звёзд от горизонта до горизонта. В Подмосковье такого неба не бывало; здесь оно стояло до самой земли, и середина его была забита звёздами, как насыпью.