Чужая траектория (СИ), стр. 11

— Нет, Борис Евсеевич, это уже из самой неисправности, если вибрация бьёт по изоляции, то проверки должны быть после каждого цикла.

Черток поднял на него взгляд — коротко, оценивающе.

— Именно. И поэтому никто этого не делает. — Небольшая пауза. — У нас сейчас в графике идет проверка изоляции один раз перед сборкой и один раз перед стендовыми. Между виброциклами не проверяем. Я об этом думал, но времени на дополнительные проверки нет: если введем вашу схему, то каждый виброцикл растянется на полтора часа.

— На полтора часа дольше, но один отказ из-за пропущенной проверки изоляции на площадке будет стоить дороже.

Черток смотрел на него ещё секунду, сделал третью пометку и перелистнул страницу, не ответив.

— Ефремов, у вас есть ещё что-нибудь, что вы «сообразили» про этот участок? Или про другие?

Аркадий думал, как ответить, — не нарочно медлил, а именно думал. Сказать «есть» — значит предъявить что-то прямо сейчас, а предъявить сейчас — значит войти туда, откуда нет осторожного выхода. Сказать «нет» — солгать и потерять момент, который не повторится.

— Есть несколько мыслей, Борис Евсеевич. Не все доведённые. Хотел бы сначала проверить — записать аккуратно, посмотреть в литературе, — прежде чем выкладывать на стол. Чтобы не сказать глупости.

Черток смотрел долго, потом у уголка его рта что-то чуть сдвинулось — не улыбка, но примерно в ту сторону, в четверти шага от неё.

— Хороший ответ. Когда проверите — приходите. Не торопитесь, но и не закапывайте глубоко. Через неделю или даже через две — приходите.

Черток откинулся на спинку стула и глянул в сторону окна, потом обратно.

— Ефремов. У нас сейчас работает группа по автоколебаниям — три человека, ведущий Семихатов. На вашем уровне они недокомплектованы. Я вас включаю четвёртым — на ваш участок изоляции и заземления, с акцентом на динамические нагрузки. Семихатов знает, я ему сегодня скажу — устраивает?

— Устраивает, Борис Евсеевич. Спасибо, — сказал Аркадий, удерживая голос ровным.

— Не благодарите, работа тяжелая и трудная — идите, — ответил Черток, не поднимая взгляда.

Он встал, взял папку и пошёл к двери. На полпути вспомнил про Калинкина и остановился на секунду — взвешивал это ещё в коридоре первого отдела и не решил, а теперь решил: не передать — значит обмануть Калинкина без смысла. Передать — значит показать Чертоку, что он понимает эту игру. Но он уже показал это справкой, и профессором Никитиным, и репликой про полтора часа, так что ещё один шаг картину не изменит.

— Борис Евсеевич, Калинкин просил передать — у них всё в порядке.

Черток поднял на него глаза и смотрел без удивления — как смотрят на что-то привычное.

— Хорошо.

Аркадий вышел.

Семихатов остановился у его стола около шести вечера, когда зал уже начинал пустеть, — невысокий, в очках, лет тридцати пяти, с манерой стоять немного вполоборота, как люди, привыкшие к тому, что их всегда ждут ещё где-то.

— Ефремов. Борис Евсеевич передал. Завтра в десять у меня — познакомлю с ребятами, расскажу, чем занимаемся.

— Понял, в десять буду, — ответил Аркадий.

Семихатов развернулся и ушёл, а Владимир Иванович через стол, негромко, сказал:

— Поздравляю, Аркадий, — сказал Владимир Иванович, — это серьёзное достижение.

— Спасибо, Владимир Иванович!

Вернулся в общежитие к восьми, скинул пиджак на стул. В коридоре возился Пашка, что-то двигал, а через три минуты в в дверь раздался знакомый стук: три коротких, один длинный. Пашка как всегда появился на пороге в расстёгнутой рубашке, но на этот раз с газетой в руке.

— Аркаша! Слышал, что тебя в группу Семихатова включили?

— Да, включили, Черток на обсуждении справки предложил, отказываться было нельзя.

— Поздравляю, — но Пашка выговорил это как-то ровно, там, где раньше была теплота, теперь было пусто, как окно без занавески: не холод, но стекло. Пашка смотрел куда-то в сторону, не на него, потом отвернулся.

— Ну ладно, Аркаш, у тебя сегодня был тяжелый день, отдыхай, — сказал он и закрыл дверь.

Аркадий постоял еще немного у двери, что-то странное прошло сейчас между ними.

Сел за стол и достал коленкоровую тетрадь, пролистал назад до самой обложки — там лежал сложенный лист, который он положил четыре дня назад, с четырьмя словами: «Не предать. Не соврать. Помнить. Зачем». Вынул, развернул, положил перед собой и спросил себя: что нарушил за два дня?

Не предать — пока никого не предал, ни Светлану, ни Пашку. Ни один из людей, которые здесь своим считали Аркадия, не получил от него ничего, что могло бы им навредить.

Не соврать — соврал. Профессор Никитин из Бауманки, факультативный курс, пятьдесят пятый год. Этого профессора не существует. Черток может проверить — не в этом месяце, но когда-нибудь. Это мина, и он знал, что мина, и всё равно её положил.

Помнить — помнит: Светлана произнесла «ты другой», и он это помнит; Пашка поздравил без теплоты, и он это тоже помнит; и папка Калинкина лежала на столе, не убранная.

Зачем — это самое трудное. На сегодня ответ один: иначе неинтересно жить во второй раз. Это не очень достойный ответ, и через месяц спросит себя снова. Он сложил лист, убрал обратно под обложку.

Подошёл к окну, открыл. Двор — тот же жёлтый фонарь, тот же кусок дорожки, та же скамейка у крыльца соседнего корпуса, двое курят, облокотившись о перила. Сверчки за липами, далёкий гудок поезда, тёплый вечерний воздух. Всё то же, что в субботу, всё те же звуки — только теперь это был его шестой вечер у этого окна, а не четвёртый. Шесть дней — это уже моя жизнь, не его, — и кажется, прорастает.

Нужно было составить список литературы по автоколебаниям, понять, какие книги и формулы могут быть здесь в 57 м, а какие будут контрабандой из будущего. Завтра в десять Семихатов, познакомит с ребятами, и он сможет втянуться в настоящую работу. Хорошо, что он будет там четвертым, ведь даже с его настоящим опытом за плечами нужно слушать, учиться, встраиваться постепенно, а не за неделю.

Сложил написанный лист в тетрадь к четырем словам, осмотрел трещину на потолке, которая никуда не делась. Лампа погасла и перед ним пронеслись календарь на тумбочке, который напоминал о шести днях здесь, группа Семихатова завтра и папка на столе Калинкина, в которой уже могут лежать заполненные листы.

Глава 5. Спутник на вибростенде

Июль прошел без какого-либо яркого события.

Расширенная справка была принята и подшита. В группе Семихатова Аркадий уже был третью неделю подряд, слушал, делал пометки на полях черновика и молчал, когда хватало ума молчать, и говорил, когда была опора на цифры. Семихатов ни разу не попросил его ускориться, и это было либо хорошим знаком, либо означало, что темп ещё не тот, который стоит замечать. По первым двум неделям Аркадий склонялся к первому варианту; к концу августа — всё чаще ко второму.

Пыль и жара наполняли августовский Калининград. Форточки в зале открыты с утра, к обеду воздух всё равно густой, пахнет раскалённой крышей и чьим-то чаем. Пашка ходил в расстёгнутом пиджаке и носил из столовой термос с холодной водой до двенадцати, потому что в час столовая закрывалась — это его принципиально задевало, хотя он сам же забывал возвращать термос вовремя. Владимир Иванович к жаре относился с привычным безразличием человека, который всю жизнь работал там, где температура определяется не погодой, а тем, что в данный момент запущено на стенде.

В третьей декаде августа полигон наконец дал то, ради чего здесь жили без выходных с весны. Сначала в коридорах говорили шёпотом — между чаем и работой, в курилке у окна, без подробностей: «ушло как надо», «дошла». Потом уже почти открыто, и в зале у Семихатова кто-то однажды сказал вслух: «значит, теперь — дальше». В конце месяца «Правда» напечатала короткое сообщение: сухо, осторожно, без названий — про испытание сверхдальней межконтинентальной многоступенчатой ракеты. В ОКБ-1 это читали между строк. Аркадий читал тоже — и понимал то, чего не понимали остальные: календарь начал идти быстрее, чем шёл вчера, и до четвёртого октября оставалось меньше, чем казалось ещё месяц назад.