На погребенных углях (ЛП), стр. 68

— Хозяин был жесток, — шепчу я.

Рохан застывает.

— Мне было лет одиннадцать, когда он взял раскалённую кочергу и ослепил ею другую девушку. Потом показывал её мне и говорил, что следующей буду я. А потом добавлял, что меня отправят в Подземелье, к его друзьям.

К горлу подкатывает тошнота.

— Тебя… — Он закрывает глаза и медленно выдыхает. — Они тебя насиловали?

— Нет. Меня нет. Но других, да. Я слышала их крики. Слышала, как их передавали друг другу. После первого раза мне месяцами снились кошмары.

Опускаю глаза.

— Меня били, когда хотели. — Провожу большим пальцем по недавно сломанному запястью. — Это была далеко не первая сломанная кость. Шрамы почти не остаются. Только после самых тяжёлых ран.

Горько усмехаюсь и поднимаю взгляд.

Рохана трясёт. В руках у него трещит кусок дерева.

— Хозяин любил морить меня голодом. Любил унижать. Заставлял выпрашивать еду и даже воду. Мог избивать меня несколько дней подряд из-за любой мелочи. Так что нет… меня он не насиловал. И другим не позволял.

Замолкаю. Отвожу взгляд.

— Но иногда он…

— Что? — тихо спрашивает Рохан.

Но не мне.

Я дрожащими губами выдыхаю.

— Он что делал? — тихо спрашивает Рохан. В его голосе звучит угроза. Но не мне.

Я судорожно выдыхаю.

— Он заставлял меня прикасаться к нему… к ним… за еду. Я становилась перед ними на колени и ждала, выполняя всё, что они прикажут. Иначе меня избивали. Знаешь, что ему нравилось больше всего? Бить меня.

Дерево в руках Рохана с треском ломается пополам. Я машинально смотрю на обломки, но мысли мои далеко.

— Они задавали вопросы с подвохом, чтобы я обязательно ошиблась, что бы ни ответила. Для них не было лучшего начала вечера, чем дать мне пощёчину. Иногда они позволяли себе больше, чем заплатили. Им нравилось смотреть, как ломается моё тело. А если я не угождала кому-то… не могла заставить его… — Я сглатываю. — Тогда меня отправляли в сарай.

— Что ещё за сарай? — тихо спрашивает Рохан. От его голоса кровь стынет в жилах.

Грудь тяжело вздымается, глаза пылают яростью.

— Меня подвешивали за запястья к крюку и оставляли там на несколько дней. Били, издевались, орали, хлестали. Ломали кости. Я кричала, а они смеялись. Иногда, когда всё затихало, приходили крысы и начинали грызть мне ноги, принимая меня за мёртвую. — Отвожу взгляд. — Я была маленькой. Беззащитной. Я была для них лёгкой добычей. Так легко причинить мне боль.

— То, что ты маленькая, ещё не делает тебя слабой, — с горечью бросает он. Подходит к ванне и опускается передо мной на колени. — Сила бывает разной.

— Я не сопротивлялась. Просто позволяла им делать со мной всё, что они хотели. Я слабая, — говорю я, чувствуя, как стыд сжимает горло. Сворачиваюсь в комок. — Я делала всё, что они приказывали. Слишком боялась сказать хоть слово. Слишком боялась сделать хоть что-нибудь. — Грудь судорожно вздымается. — Я жалкая. Позволила им превратить меня в ничто. Я даже не знаю, кто я на самом деле. Просто глупая, слабая эльфийка. Никто.

— Ты не никто. Ты моя! — срывается Рохан. Его лицо совсем рядом, а пальцы крепко сжимают мой подбородок. — Нужно быть сильной, чтобы просыпаться каждое утро после всего, что тебе пришлось пережить. Нужно быть сильной, чтобы терпеть побои и унижения и всё равно подниматься каждый, мать его, день. И знаешь, что самое главное, Маленькая Шептунья? Нужно обладать огромной силой, чтобы после всего этого не ожесточиться и по-прежнему видеть в мире добро, хотя он никогда не был добр к тебе.

От его слов глаза наполняются слезами, и я больше не могу их сдерживать.

— Но я хотела умереть.

Он замирает, но отвечает уже мягче:

— Но не умерла. — Его слова попадают прямо в сердце. — Ты просыпалась каждое утро, — повторяет он, удерживая мой подбородок ладонью и медленно проводя большим пальцем по шрамам. — Потому что всегда находила хотя бы одну вещь, за которую могла держаться.

В его голосе звучит столько чувств, сколько я никогда прежде в нём не слышала. Всё его тело напряжено, словно ещё немного — и он сорвётся. Я не понимаю почему.

— Хотя бы одна вещь, — повторяет он, не сводя с меня глаз.

После долгой паузы я киваю.

— Хотя бы одна вещь.

Он целует меня в лоб.

— Мойся.

Я не могла рассказать Рохану о Дарсии, и Калдар так и не узнал, что это она причинила мне боль.

Оглядываясь назад, я жалею, что у меня не хватило смелости сказать ему в палатке. Мне кажется, он бы поверил мне, помог бы мне… так почему я всё ещё так боюсь?

Потому что ты слабая.

Потому что ты всегда боишься.

— Сядь. — Рохан вырывает меня из этих мыслей, когда мы садимся вокруг импровизированной арены для спарринга, и, к счастью, я не вижу Дарсии нигде.

Я смотрю на Рохана и думаю, смогу ли я это сделать. Если я просто наклонюсь и прошепчу…

— Драконосвязанный, — говорит мужчина с синей лентой на плече, уважительно кивая Рохану и садясь по другую сторону от него. Хотя он оставляет большой зазор.

Две женщины в центре, зелёная лента на одной, белая на другой, и к их лодыжкам привязана верёвка, соединяя их во время боя, и я смотрю на это с недоумением.

— Это мешает им отойти слишком далеко, иначе бой длился бы слишком долго, — говорит Рохан.

— Бой? Я думала, это просто тренировка?

— Они любят так это называть, но мы знаем, что это серьёзнее. На кону честь твоего клана, если тебя победит кто-то другой.

Его слова подтверждаются, когда высокая женщина с размаху бьёт кулаком в скулу другой. Та вскрикивает, но отвечает ударом, и они оказываются на земле, нанося удары и бодаясь головами.

Так жестоко.

— Мне не придётся так делать, правда?

— Нет, — фыркает Тофа, садясь с другой стороны от меня. — Ты встретишь Морану раньше времени, если попробуешь.

Мать-Драконица.

Это к ней они приходят после смерти, ожидая её суда, который определит, полетят ли они с ней в небесах или останутся в ямах с лавой. У Эльванана всё немного иначе, но я думаю, что большинство богов одинаковы.

Так же, как они действуют сейчас.

Дарсия подходит, и я опускаю голову, плечи сгибаются.

— Драконосвязанный, — она уважительно кивает.

— Что? — рявкает на неё Рохан.

— Тебе что-нибудь нужно? Я могу помочь тебе помыться…

— Нет.

— Но я умею помогать. — Я поднимаю глаза и вижу, как она облизывает губы и кладёт руку на руку Рохана. Меня тошнит. — Если ты зайдёшь в мою палатку, я могу показать тебе.

— Дарсия… — ноздри Рохана раздуваются.

— Да? — говорит она, и её голос срывается.

— Убери свою, блядь, руку от меня, пока я не отрубил её.

Она отшатывается, обида расползается по её лицу, но я вижу и гнев.

— Но…

— Уйди! — Она хмурится, затем уходит, но не забывает бросить на меня уничтожающий взгляд.

— Калиан, передай мне свой бурдюк.

— Что? — Его брови хмурятся.

— Передай мне свой, блядь, бурдюк.

Он наклоняется, чтобы взять его, глядя на меня, прежде чем передать его Рохану. Рохан открывает его и выливает воду на руку, которой коснулась Дарсия. Мои глаза расширяются от удивления, и он замечает это.

— Единственная, кто может прикасаться ко мне, — это ты, Эльфийка.

— Что?

— Следующие! — кто-то кричит, и две женщины в круге уходят, когда Рохан встаёт, проводит пальцем по моей щеке и выходит в центр.

Мои пальцы сжимаются в плаще, я чувствую на себе взгляды.

— С ним всё будет в порядке, — шепчет мне Тофа, даже когда Драконосвязанный с синей лентой, Варан, выходит в центр, и верёвка привязывается к ним, эта короче.

— Почему?

— Потому что даже с верёвкой их бои могут длиться часами. Так они проходят быстрее, потому что они не могут далеко отойти друг от друга.

— Часами? — шепчу я, и она кивает. — Это…

— Варварство? — усмехается она, и я фыркаю.