На погребенных углях (ЛП), стр. 17

Когда она заканчивает, я глажу её по голове и иду к следующей. Но внезапно кто-то толкает меня, и я растягиваюсь на заснеженной земле, расплескав всю воду.

— Глупая рабыня, — бросает знакомый голос.

Я стряхиваю снег с лица и вижу, как Дарсия уходит вместе с Фионой.

Уже второй раз она толкает меня.

Зубы начинают стучать. Со стоном поднявшись на ноги, я смотрю на пустое ведро.

Я морщусь. Надеюсь, воды хватит на остальных.

— Что ты там копаешься, девчонка? Лошади сами себя не напоят!

Я хватаю ведро и, прихрамывая, возвращаюсь к бочке за водой, чувствуя на себе взгляд Калиана.

Холод окончательно пробрал меня до костей, но даже с дрожащими руками и новой болью в бедре я не останавливаюсь, пока не напою всех лошадей.

— Почему ты хромаешь? — спрашивает он, когда я снова подхожу к бочке.

— Просто замёрзла, — отвечаю я, не поднимая глаз.

Бесполезно рассказывать кому-то о том, что сделала Дарсия. Я эльфийка. Рабыня. Никому нет до меня дела.

Калиан окидывает меня взглядом с головы до ног, затем кивает, и я иду за ним. Вытираю лицо. Лоб покрыт испариной.

— Ты слишком долго возилась, так что сегодня чистить лошадей не будешь.

— Хорошо.

Надеюсь, меня за это не накажут.

Мы отходим подальше от лагеря и останавливаемся возле небольшого стада овец в самодельном загоне. Калиан открывает кривую деревянную калитку и жестом велит мне войти.

Овцы начинают блеять. Одна подходит ко мне, и я невольно улыбаюсь. Глажу её пушистую голову, и она трётся о мою ногу, заставляя меня сделать шаг назад.

— Любишь овец? — спрашивает Калиан.

Я пожимаю плечами. Наверное, люблю.

— Не привязывайся.

Он набрасывает верёвки на шеи той овцы, которую я гладила, и ещё двух, потом отдаёт мне концы. Я беру их, нахмурившись.

Он выводит нас из загона, тщательно закрывает калитку и указывает в сторону леса.

— Пока они в клане, драконам нельзя их трогать. Но когда мы выпускаем их на волю, они становятся ужином.

У меня сжимается сердце.

— Уведи их подальше от лагеря и отпусти. И не мешкай. Иначе драконы могут решить, что ты тоже годишься на ужин.

Я смотрю на верёвки в своих руках, на овец, которые доверчиво блеют, и чувствую, как начинают дрожать пальцы.

Слёзы подступают к глазам, но я всё равно веду их вперёд. Они идут послушно, даже не натягивая верёвки, словно полностью мне доверяют.

Простите.

— Иди, девчонка, — говорит Калиан.

Где-то над головой хлопают огромные крылья.

Это естественный круговорот жизни и смерти, говорю я себе. Наверное, ты и сама ела их мясо в той похлёбке, которой тебя кормили.

Но почему мне кажется, что я сейчас смотрю на собственную жизнь?

Вечная ловушка, где боль может настигнуть в любой миг.

Рёв раздаётся совсем близко. Я и не заметила, как ушла далеко от лагеря, погрузившись в свои мысли.

Поднимаю взгляд к верхушкам деревьев. Сквозь клубящийся туман мелькают силуэты огромных крыльев. Голодные создания ждут.

Я снова смотрю на овец и медленно развязываю верёвки.

— Простите.

Освободив одну, потом другую, потом третью, я отступаю.

Сначала они стоят на месте. Но новый рёв заставляет их сорваться с места и броситься прочь.

Мгновение спустя сверху обрушивается дракон.

Испуганное блеяние разрывает воздух… и вдруг обрывается.

Я продолжаю смотреть туда, где они только что были.

Ещё миг назад там была жизнь.

Теперь там смерть.

— Эльфийка, — рычит позади меня Рохан, и я вздрагиваю.

Он хватает конец моей верёвки и резко дёргает меня назад.

— Лошадей ещё чистить. Не стой без дела.

Значит, сегодня мне всё-таки придётся чистить лошадей.

Я, спотыкаясь, иду за ним сквозь холод и вдруг понимаю, что ничем не отличаюсь от этих овец.

И свобода — лишь иллюзия. Освободить может только смерть.

Рохан отводит меня обратно к хмурому Калиану и велит присматривать за мной внимательнее. Говорит, что меня нужно заставить работать, чтобы я заслужила своё место в лагере, а не витала в своих мыслях.

Наверное, я смотрела туда, где совсем недавно были овцы, дольше, чем мне казалось.

— Расчёсывай по шерсти, — говорит Калиан. Он забирает щётку из моих неуклюжих рук и проводит ею по боку Серы. — Видишь? Теперь попробуй сама.

Я стараюсь повторить его движения как можно точнее, но, видимо, получается плохо. Он уходит, недовольно качая головой.

Руки ноют, желудок сводит от голода, но я не жалуюсь. Я просто делаю то, что мне велят. Пока Калиан не сделал мне ничего плохого. Но это лишь вопрос времени.

Все причиняют боль.

К вечеру мышцы гудят от усталости, и меня всё сильнее клонит в сон.

— Может, мне стоило притвориться овцой, — бормочу я Сере. — Может, тогда всё это закончилось бы. Может, на этот раз мне удалось бы уйти и не попасться волкам.

Она фыркает.

— Да… Мне тоже кажется, что шансов почти нет.

— Что ты там бормочешь, Эльфийка?

Я замираю. Щётка останавливается на боку Серы, а по спине растекается тепло.

— Н-ничего.

Дрожащей рукой я снова провожу щёткой по шерсти. Сера тихо ржёт и приветственно машет хвостом, узнав своего хозяина.

— Неправильно.

Мне уже говорили.

Его большая ладонь накрывает мою, и от неожиданного прикосновения мои пальцы вздрагивают.

— Веди щётку по шерсти.

Он медленно проводит ею вниз. Второй рукой обнимает меня через плечо и кладёт ладонь на шею Серы. Гладит её, успокаивая.

— Другую руку всегда держи на ней, чтобы она чувствовала твоё присутствие. Лошади не любят, когда к ним подкрадываются.

Он берёт меня за второе запястье и кладёт мою ладонь на шею Серы рядом со своей. Медленно отпускает щётку и ждёт. Когда он удовлетворённо хмыкает, я осторожно провожу щёткой вниз, как он показал. На лбу выступает пот.

— Никто не любит, когда его застают врасплох. Особенно драконы. Никогда не подходи к левому боку Дрогонаха так, чтобы он тебя не заметил. Он может не успеть остановиться, и тогда останешься без руки.

Я вспоминаю, как трещали кости овцы, и невольно вздрагиваю.

— Заплети ей гриву, потом хвост. Сегодня мы пойдём быстро, и они не должны путаться.

Я смотрю на густую гриву и сглатываю.

— Я… не умею, — тихо признаюсь.

Повисает тишина. Пальцы крепче сжимают щётку.

— Что?

Рохан разворачивает меня к себе, положив руки мне на талию. Щётка выпадает из моих пальцев. Он даже не смотрит на неё.

— Ты не умеешь заплетать косы?

Я качаю головой.

— Ты вообще хоть что-нибудь умеешь?

Он рычит.

Я вздрагиваю от этого звука и отступаю к Сере. Она неожиданно переступает с ноги на ногу, и я падаю в снег.

Холод мгновенно пропитывает одежду.

Я обхватываю колени руками и жду крика, удара, боли, пальцев, впившихся в волосы. Но ничего не происходит. Медленно открываю глаза. Его сапоги стоят совсем рядом, слегка утопая в снегу. Я не смею пошевелиться. Не смею привлекать к себе внимание, пока он успокаивает Серу.

— Вставай, Эльфийка.

Я молча поднимаюсь.

Руки крепко сцеплены перед собой.

— Иди сюда.

Я подчиняюсь. Повиновение помогает. Так бьют реже. Иногда даже дают лишний кусок хлеба, если молчать во время побоев.

Он берёт меня за подбородок, заставляя поднять голову. Долго молчит. Когда я начинаю дрожать, он моргает и поворачивает меня к Сере.

— Берёшь три пряди вот так.

Я внимательно слежу за его руками.

— Возьмись за гриву! — рычит он.

Я послушно хватаюсь за гриву, но не могу дотянуться до самого верха.

— Ради Мораны…

Он закатывает глаза, поминая Мать-Драконицу.

Потом снова поворачивается ко мне.

Его взгляд становится холодным. Жёстким. Почти смертельным.

— Что я говорил о том, как ты должна ко мне обращаться? Ты даже косу, мать твою, заплести не можешь!