"Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 578

– Только не переусердствуйте, – говорит он, но улыбается, и я заверяю, что отдаю себе отчет. Он уходит к служебной машине с моими правами.

Я все еще сижу в баре, теплом, темном и уютном месте, и допиваю вторую кружку, когда через пять минут полицейский возвращается и говорит:

– Просто хотел, чтобы вы знали: все подтвердилось. – Он возвращает права. – Спасибо за сотрудничество.

– Не за что, – говорю я.

15

Мы с Марджори до сих пор относимся к воскресенью как к чему-то особенному, хотя в этом больше нет никакой необходимости. Нет, мы не ходим в церковь. Не ходим, хотя и ходили раньше, когда дети были маленькими и мы пытались подавать им хороший пример. С тех пор как меня уволили, Марджори пару раз высказывала идею сходить в церковь в какое-нибудь воскресенье, но не особо настаивала. К тому же у нас в Фэйрберне своего прихода нет, и мы не знаем никого, кто бы действительно ходил в церковь, так что идею в жизнь так и не воплотили. И вряд ли воплотим.

Нет, мы ведем себя так, будто воскресенье – это день, когда я не иду на работу. (Другой такой день – суббота: я встаю рано и занимаюсь уборкой, поддерживаю и эту иллюзию.) Мы спим на час дольше, не встаем до восьми тридцати или девяти, не спеша завтракаем, остаемся в халатах до самого ланча и проводим бо́льшую часть светлого времени суток за воскресным выпуском «Нью-Йорк Таймс». Конечно, я первым делом открываю раздел с вакансиями, так что и здесь кое-что изменилось.

Но сегодня, в это воскресенье, – настоящая передышка. После произошедшего в прошлый четверг и пятницу в Личгейте мне нужен отдых. Завтра я отвезу «Вояджер» в сервис для оценки ущерба, который, надеюсь, устранят очень скоро. Я имею в виду, срочно.

Изначально я думал провести часть дня в кабинете, чтобы решить, с каким из трех оставшихся резюме разобраться следующим и как это сделать с меньшим риском и избежать катастроф, подобных тем, что уже случились. Но затем мне пришло в голову, что с такими повреждениями «Вояджер» стал более узнаваемым, чем раньше. Вероятно, мне не следует использовать его для охоты на конкурентов, пока он снова не станет неприметным.

Промедление мне не нравится. Я хочу сделать это сейчас, я хочу уже осуществить задуманное, я действительно хочу покончить со всей этой затеей. Вчера, сжигая признание на заднем дворе, пока Марджори была на работе в кинотеатре, я понял, что мной снова может овладеть напряжение, что вновь наступит момент слабости и что когда-нибудь, в ужасе и отчаянии, я могу и в самом деле позвонить властям, выболтать все и уничтожить себя. Так что чем скорее я покончу с этим, тем лучше.

– Бёрк! Бёрк!

Мы в гостиной, Марджори и я, одетые в халаты, пьем остывающий кофе в компании воскресной «Таймс». Я расположился в своем кресле. На противоположной стене слева висит телевизор. Справа панорамное окно – видны двор и кусты, частично скрывающие нас от дороги и соседей. Марджори, как обычно, сидит на диване слева от меня, поджав ноги, газетные листы разбросаны по подушкам.

И теперь я понимаю, что она зовет меня. Я вздрагиваю, газета шелестит. Поднимаю на Марджори взгляд.

– Что? Что-то не так? – Что-то в газете, я имею в виду.

– Ты не слышал ни слова из того, что я сказала.

Она выглядит на удивление напряженной и взволнованной. Я не замечал этого раньше. Она говорит не об очередной статье?

Я довольно крупный парень, уже начавший полнеть, а Марджори – миниатюрная женщина с кудрявыми каштановыми волосами, большими яркими карими глазами и заразительным смехом, который я обожаю, – она всегда хохочет до упаду. Хотя, если честно, я не слышал этого смеха уже довольно давно.

Когда мы только начали встречаться в семьдесят первом, еще в Хартфорде, нам пришлось выслушивать множество не слишком остроумных шуток от друзей, потому что я был крупным и высоким, а она – худенькой и низенькой. Я тогда еще работал водителем автобуса и, собственно, впервые встретил Марджори, когда она однажды утром села в салон. Она была двадцатилетней студенткой колледжа, а я – двадцатипятилетним армейским ветераном и водителем, и она не собиралась связываться с кем-то вроде меня, но все же это случилось. И хотя я сам был выпускником колледжа, она выслушала множество подколок от однокурсников. Полагаю, это не в последнюю очередь побудило меня подать заявление в «Грин Вэлли», получить работу в продажах и найти дело всей жизни, которое теперь я временно вынужден оставить.

И вот она упрекает, что я не слышал ни слова из сказанного, и это правда.

– Прости, дорогая, – говорю я. – Я отвлекся, был за миллион миль отсюда.

– Ты был за миллион миль отсюда, Бёрк, – говорит она. – Ты постоянно за миллион миль отсюда. – Под глазами, высоко на скулах, у нее маленькие белые пятнышки. Она выглядит так, будто вот-вот заплачет. Что такое?

Я говорю:

– Это из-за работы, дорогая, я просто не могу…

– Я знаю, что это из-за работы, – говорит она. – Бёрк, милый, я знаю, в чем проблема, я знаю, как сильно это тяготит тебя и сводит с ума, но…

– Ну, не совсем же сводит, надеюсь.

– Но я больше не выдерживаю, – настаивает она, не позволяя перебить или пошутить. – Бёрк, это сводит с ума меня.

– Дорогая, но что я могу…

– Я хочу, чтобы мы пошли к психологу, – говорит она с той внезапной деловитостью, с которой произносят давно обдуманное.

Я тотчас отвергаю это по тысяче причин. Начинаю с самой объяснимой:

– Марджори, мы не можем себе позволить…

– Можем, – говорит она, – если это важно. А это важно.

– Дорогая, это не продлится вечно, – говорю я. – Я найду другую работу, моргнуть не успеешь, хорошую работу, и…

– Будет слишком поздно, Бёрк. – Ее глаза больше и ярче, чем я когда-либо видел. Она так серьезна и так встревожена. – Мы отрываемся друг от друга сейчас, – говорит она. – Это длится слишком долго. Бёрк, я люблю тебя и хочу, чтобы наш брак выстоял.

– Он выстоит. Мы любим друг друга, мы сильны в…

– Мы недостаточно сильны, – перебивает она. – Я недостаточно сильна. Это изматывает меня, перемалывает, делает несчастной, доводит до отчаяния, я чувствую себя как… как сурок в гуманной ловушке!

Вот это образ. Должно быть, она думала обо всем этом довольно долго, а я даже не замечал. Она была несчастна, но сдерживалась, пыталась быть храброй и тихой, хотела переждать – а я не замечал. Я должен был, но оказался отвлечен другим, сосредоточен на другом.

Если бы я только мог рассказать ей обо всем. Рассказать, что я делаю, как забочусь о будущем. Но я не могу, не смею. Она не поймет, она просто не сможет понять. И если бы она узнала, что я делаю, что уже сделал, что собираюсь сделать, она бы никогда больше не смогла смотреть на меня так же, как сейчас. Я внезапно понимаю это – в эту минуту, сидя в гостиной, глядя на нее. Мы оба в халатах, укрыты листами «Нью-Йорк Таймс», как бомжи в парке. Я никогда не смогу рассказать ей, что сделал и что делаю, чтобы спасти наш брак, спасти наши жизни, спасти нас.

Я говорю:

– Дорогая, я знаю, что ты чувствуешь, правда. И ты знаешь, что я испытываю то же разочарование, мне приходится справляться с ним каждую секунду каждого…

– Я не могу этого вынести, – говорит она. – Я не такая сильная, как ты, Бёрк, никогда не была. Я не могу справляться с этой ужасной ситуацией так же хорошо, как ты. Я не могу просто… просто лечь на дно и ждать.

– Но больше ничего не остается, – говорю я. – В этом вся загвоздка, дорогая, ничего не поделаешь. Нам обоим нужно лечь и ждать. Но поверь мне. Пожалуйста. У меня есть предчувствие, просто предчувствие, что это продлится не так уж долго. Летом мы…

– Бёрк, нам нужна помощь психолога!

Как она смотрит на меня, почти в ужасе… Ради Бога, она что, знает? Это она пытается сказать?

Нет, не может быть. Это невозможно. Я говорю: