"Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 544

– Здесь кот под кроватью. – Я встаю на колени и поднимаюсь на ноги. – Скорее всего, он живет у Гордона. Возьмем его с собой в отель. Он, наверное, голодный.

– Кот, – говорит Фиона сквозь зубы. – Ну прекрасно.

– Надо же, вы не любите кошек, поверить не могу, – говорю я, когда мы с Фионой выходим из домика и направляемся в сторону нависших над морем скал.

Фиона изо всех сил старается удержать на груди под курткой беспокойный клубок.

– Не то чтобы я их не люблю. Скорее отношусь к ним с подозрением. Они так странно смотрят. Каждый раз, когда я прохожу мимо сидящей на подоконнике кошки, мне кажется, что она вот-вот прыгнет.

– Правда?

– Нет… – Фиона косится на меня. – На самом деле да, только не говорите никому. Стоит людям узнать, что ты не очень любишь животных, как они сразу начинают думать, что с тобой что-то не так… Ой! – Расстегнув куртку, она смотрит вниз. В ответ кот поднимает на нее свою маленькую темную мордочку. – Этот негодник меня цапнул.

– Наверное, ему тоже захотелось посмотреть на местные красоты.

Фиона никак не реагирует на мою шутку. На пару минут мы обе замолкаем. После того как она с трудом вытащила кота из-под кровати, я быстро осмотрела домик в надежде найти что-нибудь нужное, например, спутниковый телефон или мобильник с устойчивым сигналом. Ни того ни другого у Гордона не оказалось, но зато на кухне за дверью я наткнулась на пустую миску для корма, а в шкафчике – на несколько банок с кошачьей едой.

Наконец Фиона спрашивает:

– Как вам кажется, Тревор мог забрать телефон Гордона?

– Вряд ли. Там так пыльно, что мы бы сразу заметили, где он лежал… – Вдруг я останавливаюсь и показываю на утес. – Это Тревор? Там, на самом краю. Это он?

Фиона тоже останавливается и подносит руку к глазам.

– Это… О боже. – Ее растерянность сменяется паникой. – Он же сейчас прыгнет.

Вечная память

Памяти

Эйлин Катерберт, любимой жены, матери, сестры и подруги.

Люди, цените своих матерей, заботьтесь о них, берегите, ведь только после их смерти вы поймете, как много они для вас значили.

К двенадцати годам во мне пробудилась смелость. Мне нравилось тихонько вылезать из постели, усаживаться по-турецки на лестничной площадке второго этажа и подслушивать разговоры родителей, доносившиеся сквозь открытую дверь гостиной. Зачастую это были самые обычные сплетни (мама частенько подглядывала за соседями) или рассказы о страданиях больных (папа был хирургом), но однажды вечером, во время очередной маминой истерики, мне удалось узнать кое-что важное. Мне стало понятно, почему у меня нет ни бабушки, ни дедушки, ни других близких родственников со стороны мамы. Вот к бабушке и дедушке по отцовской линии меня возили, но мне тогда было три, и от того дня в памяти почти ничего не осталось. Папа говорил, что они живут очень далеко, поэтому собраться всем вместе нам довольно трудно: они уже немолоды для таких поездок, а моя мама слишком хрупкая. «Хрупкая». Да, можно было сказать и так, но иногда ее называли просто – «истеричка».

Как-то вечером до моего тайного места на лестнице донесся мамин крик:

– Я чувствую запах дыма! Джеральд, у нас точно пахнет дымом!

Пришлось принюхаться. В воздухе витал лишь едва уловимый запах пота от моего подросткового тела.

В ответ послышался низкий раскатистый голос. Для меня отец всегда был героем. Мой большой и сильный папа в сшитом на заказ костюме и с гигантским черным саквояжем в руках. Чего только не было в этом саквояже – всякие волшебные лосьоны и микстуры, ручки и блокноты. А еще папа разрешал мне играть со стетоскопом. Сначала мы прикладывали прибор к его груди, потом к моей, и восторженно слушали, как бьются наши сердца. Но самая сильная любовь к отцу вспыхивала во мне, когда он приходил с работы. В тот момент становилось ясно, что скоро мама наконец заснет. У папы были таблетки, которые она называла особенными. Мама утверждала, что они помогают ей на время забыть о боли и душевных муках. Мне не нравилось, когда она просыпалась. Думаю, отцу тоже.

– В доме ничего не горит, Дороти, – отчетливо прозвучали слова отца. – Все живы.

– Я скучаю по ним, – стенала мама. – Как жаль, что я не умерла вместе с ними.

– Прошу тебя, Дороти, тише. И вообще, не говори так.

– Почему это? Почему я не могу говорить о своих чувствах? Я не хочу молчать. Я должна…

– У тебя сейчас начнется истерика.

– Пожалуйста, – стала просить мама, – пожалуйста, Джеральд, помоги мне. Я больше не могу так жить.

Папа ничего не ответил, но держу пари, что до моих ушей долетел звук открываемого саквояжа.

– Что это? – спросила мама. – Джеральд, мне нужен не укол, а мои таблетки.

Отец лишь промолчал.

Мама кричала, сопротивлялась, умоляла.

А потом затихла.

43

Мои ноги скользят по грязи, дождь бьет в лицо, каждое движение отдается болью в плече. Я мчусь так быстро, как только могу, но Фиона все равно добегает до человека на утесе раньше меня. Где-то метрах в двадцати от обрыва она резко останавливается и пригибается, сопротивляясь порывистому ветру. На самом краю, свесив ноги, сидит Малкольм.

– Не подходите ко мне! – кричит он. – А не то я прыгну!

– Малкольм! – кричу я в ответ. – Пожалуйста, отойдите от края. Сейчас очень скользко.

– Мне плевать.

Фиона смотрит на меня:

– Анна, может, сходить за Мелани?

– Нет, останьтесь пока здесь. Вдруг мне понадобится ваша помощь.

Для чего, я пока не понимаю. Но, судя по позе, в которой сидит Малкольм, и по тому, как он раскачивается взад-вперед, думаю, что никаких резких движений сейчас делать не стоит.

– Вижу по вашим лицам, что вы уже все знаете! – вопит Малкольм.

Я молча смотрю на него. Даже не представляю, о чем он, а вот Фиона, кажется, в курсе. Она спрашивает:

– Это вы избили Тревора?

Малкольм оборачивается к нам, но усидеть на мокрой земле ему не удается. Он валится на бок и по пояс повисает над обрывом. Судорожно хватаясь за вересковые кустики, Малкольм пытается удержаться.

– Не приближайтесь! – кричит он, когда я бегу ему на помощь. Он подтягивается и, рухнув на спину, зажмуривается от дождя, льющего со свинцовых небес. После этого Малкольм разражается каким-то маниакальным, почти торжествующим смехом. – Хрен тебе, меня так просто не убьешь! Я сам решу, когда мне умирать! Я решу, не ты!

– Не двигайтесь! Замрите!

– Мелани знает, что я натворил?

Что ему сказать? Я медлю с ответом, и Малкольм, ревя от ярости, поднимается на ноги. Подошвы его ботинок скользят по грязи.

– Не только вы совершили ошибку! – кричу я. – Мы все повели себя ужасно. Забыли о человечности.

Малкольм разводит руки в стороны и делает шаг назад.

– Остановитесь!

Я подаюсь к нему, но Фиона резко толкает меня локтем:

– Стойте. Он это серьезно. Он спрыгнет. Только посмотрите на его лицо. Анна, вам нужно его образумить.

– Мелани уйдет от меня! – продолжает Малкольм. – Она считает меня сволочью. Я понял это по ее глазам.

– Вы не можете точно знать, что она думает о вас.

– Она не хочет, чтобы я был рядом. Вида моего не выносит.

– Никогда не поздно все исправить. – Дождь хлещет в лицо с такой силой, что мне приходится часто моргать. – Да, у вас есть разногласия, но у кого их нет? Мелани точно не хочет вашей смерти. И Кэти тоже.

– Кэти меня не любит!

– Вы ее семья. Отца уже нет. Если и вы исчезнете, это навсегда оставит шрам на душе Кэти. На душе Мелани тоже.

– Без меня им будет только лучше.

– С чего вы взяли? Малкольм, вы ошиблись, вы поступили просто ужасно…