"Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 407

— Вы любите джаз, мистер Батлер?

На барной стойке рядом с двумя бокалами вина появилась стопка старых грампластинок, и Чарльз внимательно просмотрел их одну за другой. Любой меломан сразу определит, что они выпущены в середине прошлого века.

— Чудесная коллекция.

— К сожалению, все они покоробились и поцарапались. А записи, которые сестра выбрала для сегодняшнего вечера, не отвечают моим представлениям о музыке.

— Моим тоже, — Чарльз вынул из обложки пластинку, сделанную из твердого пластика, который использовали до появления винила, кассет и магнитных дисков. Пластинка была испорчена. Какая утрата.

Недда отвернулась, пытаясь разобраться с панелью управления.

— Я надеялась, вы покажете мне, как включить радио. Тут отличный звук, а я знаю станцию, которая передает только джаз тридцатых и сороковых годов. Я однажды пыталась его настроить, но Клео очень разозлилась, что я сбила все ее любимые радиостанции. Она тоже не разбирается в этом.

— И я. — Мэллори подарила ему на день рождения такую же звуковую систему. Качество звука действительно было замечательным, но разобраться с кнопками ему оказалось не под силу. — У меня дома подобная система, но модель другая. И нужные кнопки помечены особым цветом. — Мэллори настроила ему нужные программы и покрасила кнопки красным лаком для ногтей.

Он подошел к старому радио, которое играло прошлой ночью.

— Ну, уж оно-то работает.

Окна были распахнуты, и занавески задувало в гостиную, откуда доносилась музыка Дюка Эллингтона [158] и его оркестра.

Чарльз Батлер оказался в настоящем рае для луддитов [159]. Больше ничего не омрачало этот вечер. Он сидел на ступенях парадного входа, а теплый ветер бабьего лета трепал его волосы. Под журчание фортепьянных аккордов Чарльз и Недда допивали последнюю бутылку вина и не спешили прощаться.

— Я не напивалась вином с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, — сказала Недда Зимнер.

— Вижу, у вас было очень либеральное воспитание.

— Вы не представляете, — она посмотрела на дом и улыбнулась. — Годы прошли, как одна большая вечеринка. Мои родители выросли на джазе, их никогда не интересовали милые люди из хороших семей, наши гости были в миллион раз интересней. — Недда стала перечислять имена знаменитых актеров, писателей, гангстеров, игроков, которые побывали в этом доме. — Но больше всего мне нравились хористки. Они научили меня любить холодное пиво и сквернословить. — Недда извлекла пачку сигарет из складок шали. — А еще — выдувать кольца дыма, — она выдохнула кольцо, которое повисло в тихом ночном воздухе. — Вам ведь не очень нравится мой дом?

— Он меня тревожит.

— Да, я заметила. Но прошлой ночью не тревожил, так? Когда тут сновали полицейские и звучала эта музыка по радио.

— В общем, нет.

— Ну вот, — Недда широко улыбнулась. — Как этот дом любит хорошие вечеринки. Боюсь, сегодня вышло бездарное представление. Мало людей и тоскливая музыка, — она провела рукой по кованым перилам. — Бедный дом. Он создан для буйной ночной жизни.

Хотя Чарльз и не решался сравнить вчерашнюю толкотню полицейских в доме с буйной вечеринкой, все же он понял, что Недда имела в виду.

— Значит, сегодня я видел дом без контекста. Он ведь действительно строился под большие вечеринки?

Она кивнула и снова наполнила вином его бокал.

— Работа отца. Он распотрошил гостиную задолго до моего рождения. Лестница стала главным событием. Лучше всего она смотрится, когда на ней сотня людей потягивает виски и топает в такт громкой музыке. Поздно вечером музыку играли вживую. Подтягивались музыканты со всех клубов города. Гудели до самого рассвета. Пианисты и трубачи, женщины с такими голосами, что готова была рухнуть крыша. Все в движении, все танцуют, даже сидя. И зеркала — папа развесил их, чтобы создать ощущение толпы, которую не мог вместить дом. Он даже искривил стены, чтобы усилить эффект.

— Поэтому нигде нельзя укрыться от собственных отражений?

Она кивнула.

— Невозможно скрыться от иллюзии, созданной отцом. Тут было столько силы… Люди и музыка кормили дом. — Недда погладила каменные ступени, на которых они сидели. — Несчастный дом. Он умирает от голода, мечтает об огромной вечеринке.

Чарльз помог ей прикурить последнюю сигарету и посмотрел на часы, с удивлением обнаружив, как быстро прошел еще час. Ему чрезвычайно нравилась эта женщина. Однако он понимал, что Недда устала, и с некоторым сожалением поднялся, чтобы попрощаться, посмотреть, как она скроется за дверью, и пожалеть о том, что потерял в ее лице такую приятную компанию.

Единственной любовью Лайонела Зимнера был «роллс-ройс» 1939 года — «Призрак». За два года до начала войны успели выпустить всего 491 автомобиль этой модели. Машина принадлежала еще отцу Лайонела, но до сих пор служила практически безупречно, двигалась мягко и совершенно бесшумно. Он платил щедрые чаевые рабочему гаража за маленькое волшебство из банки с аэрозолем, от которого кожа сидений пахла как новенькая, как сам 1939 год, когда он сидел на коленях отца и рулил «Призраком» во время прогулок по городу. Всякий раз, когда Лайонел садился за руль этой машины, он вспоминал далекий 1939-й.

Но сегодня он едва ли мог отвлечься от насущных проблем двадцать первого века — все его мысли сосредоточились на племяннице. Чего она добивалась? С тех пор как Битти забросила практику в юридической фирме отца, она становилась все более и более странной. По крайней мере, так ему казалось. Он редко обращал внимание на Битти, а большей частью вообще не замечал ее. Вряд ли она так повела себя за обедом только потому, что выпила лишнего. Как долго в ней жили эти подозрения? Что она знает на самом деле?

Машина неслась вниз по Генри-Гудзон-парквэй. Лодки на воде, огни ночного Нью-Йорка. Ему так нравилось ездить из Зимнего Дома в Хэмптоне и снова домой. Так он и жил, гнал в никуда, всегда наедине со своими мыслями.

Он подумал о старшей сестре. Почему она до сих пор жива? В хосписе старый врач обещал, что Недде осталось жить не больше месяца. И без анализов было понятно, что никакой надежды на выздоровление нет. Все симптомы конечной стадии рака были налицо — отвратительно пожелтевшая кожа, иссохшее тело. Но через несколько месяцев Недда вернулась в Зимний Дом и жила теперь здесь в добром здравии.

На врачей нельзя положиться. Горе-ученые!

Очевидно, сестре поставили неверный диагноз. Она живет — в его доме — и с каждым днем все смелее смотрит ему в глаза. В каждой ее улыбке, адресованной ему, таится насмешка. А теперь она взялась за Битти, настраивает племянницу против семьи. Пальцы Лайонела крепче сжали руль, и он прибавил газу. Мелькали задние фары обгоняемых машин, желтые окна высоток и сверкающие отражения на речной глади. Он ехал все быстрей и быстрей.

Зачем ты вернулась, Недда?

Дядя Джеймс обещал, что сестра никогда не вернется в Зимний Дом. Он посмотрел на Клео, сидящую рядом. Она, как и Лайонел, жила в собственном мире. На ее лицо падал тусклый свет от приборной панели.

— Клео, ты ведь не очень хорошо все помнишь? Когда мы вернулись домой из парка в тот день… и все были мертвы.

— Нет, — она встрепенулась, словно очнулась ото сна. — Нет, не очень.

Ничего странного. Клео было всего пять лет, когда они вдвоем пришли домой и обнаружили распростертых на лестнице мертвых родителей. И мертвую экономку. Как же ее звали?

Не важно. Он не мог вспомнить и то, как звали няню. Но другие, его братья и сестры. Они стояли у него перед глазами, бледные и неподвижные.

Лучше всего он помнил убитых родителей. Фотография для семейного альбома: маленькая Клео льнет к мертвой матери, тело которой еще не остыло и может согреть ребенка, но только не Лайонела. Он стоит в нескольких дюймах от тела отца, но в то же время находится за миллиарды миль от происходящего, мечтая оказаться на Луне и наблюдать за миром с огромного расстояния.