Чужие петлицы. Дилогия (СИ), стр. 60

– Полтора‑два десятка я подниму, – обронил Воронин. – Лишь бы стрелковой команды не подсунули вместо разведчиков. Мне не строй нужен, мне нужны такие, кого в лесу одного оставь – выйдет и дело сделает.

– Затем вам и дано выбирать самому. – Судоплатов чуть наклонил голову; ответ ему пришёлся. – Подсунут – вычеркнете. На то ваша рука.

Воронин раскрыл папку, пробежал глазами первый лист – фамилии, года, специальности, скупые пометки, – и пальцы сами легли на край листа плотнее, чем нужно. Полгода назад за ним не числилось и отделения. А целую жизнь назад, в другом веке, он командовал такими же списками и знал цену каждой строчке. И вот опять ему в руки клали людей – затем же, зачем кладут всегда: чтобы он повёл их туда, откуда вернутся не все. Вот его настоящий паёк, не сухарь с сахаром.

– Сделаю, – обронил он. – Отберу.

– Отберёте. – Судоплатов уже снова смотрел в карту. – Сроку вам – до конца месяца сладиться. Дальше в дело, ноябрь там не ноябрь.

Он сказал это так, будто ноября с его экзаменом нет вовсе и не висит над Ворониным расстрельный срок, – сказал как о решённом, и в этой будничной уверенности было больше веры, чем во всяком тёплом слове. Воронин поднялся, забрал папку. У двери его остановило – негромко, в спину, тем же ровным тоном делового человека:

– И вот ещё. В группу вам придадут человека от особого отдела. При отдельном‑то подразделении положено, для порядку. – Судоплатов не поднял головы, не сделал ударения; просто доложил это последним листом, без нажима. – Семёнова придадут.

Воронин стоял с папкой в руке и молчал. Между этим человеком и тем, кто чинил карандаш в коридоре, лежала вся его, воронинская, война на ближайшую зиму – и оба теперь оказывались по одну сторону от него, и обоим он был должен.

– Разрешите прямо, товарищ старший майор, – обронил он наконец. – Семёнов меня считает вражеским засланцем. Не верит ни одному моему слову. С таким за линию ходить – это ему за каждым кустом будет мерещиться, что я веду группу в немецкие руки. В тылу от такого догляда люди гибнут вернее, чем от немца.

– Знаю, – отозвался Судоплатов, не повышая голоса и не отрываясь от карты. – Оттого и даю его вам, а не другого. Пусть смотрит. Сходите раз, сходите два, выведете людей живыми, сделаете дело – и он своими глазами увидит то, чего бумагой ему не докажешь. Либо переменится, либо упрётся ещё злее. И то, и другое мне знать полезно. А вам полезно, чтоб рядом был тот, кто не на веру вас принял, а на проверку. На веру‑то всякий примет, да в трудный час первый и продаст.

– Бумагу его я не отвёл, вы слыхали вчера, – всё так же продолжал он, водя ногтем по карте. – И отводить не стану. Она при деле, дело при нём, а он теперь при вас. Так надёжнее – и наркому спокойнее, и мне виднее, и вам, старший лейтенант, под приглядом оно даже честнее. Кто на виду, того исподтишка не свалят.

Он поднял глаза, и в них не было ни сочувствия, ни угрозы – одна холодная ясность человека, расставившего фигуры так, как ему удобно.

– Сработаетесь. Вам теперь с ним рядом и за линию ходить. Идите.

Воронин вышел в холодный коридор и притворил за собой дверь. Папка с людьми оттягивала руку – настоящая, весомая, первый кирпич того, ради чего он жил полгода. И в эту же руку, между пальцев, ему вложили нож. Календарь рассудит наркома, тут он был спокоен. А с тем, кто пойдёт теперь за линию плечом к плечу и день за днём будет смотреть ему в спину, календарю не управиться.

Он сунул папку под мышку и пошёл вниз по лестнице, считая на ходу, кого первым затребует из списка, – и Семёнова в этот счёт уже приходилось класть отдельной строкой, как кладут не бойца, а ношу, которую нести через всю зиму.

Глава 3

«Озерова»

Семёнов ждал его внизу, у выхода, как уговорено накануне, – стоял в стороне от двери, в накинутой шинели, и смотрел на падающий снег с тем ровным безразличием, с каким глядят на стену напротив. Воронин кивнул ему по‑служебному, и они пошли рядом, через двор к воротам и дальше, в стылую утреннюю Москву, – командир разведгруппы и приданный ему особист, которым отныне было ходить вместе и не о чем говорить.

Снег за ночь затянул колею свежим полотном, и город под ним стоял тот же, что в начале месяца, – притихший, осевший в сугробах, на самой кромке. Только парадного кумача больше не было: он отыграл своё седьмого числа и ушёл вместе с колоннами туда, на запад, откуда тянуло теперь не музыкой, а ровным далёким гулом. Шли посередине расчищенной мостовой, мимо заложенных мешками витрин, мимо ежей на перекрёстках – рельсы, сваренные так свежо, что на швах ещё не схватилась ржавчина. По тротуарам спешил народ, не глядящий по сторонам, считающий каждую минуту светлого времени. Воронин читал этот город не как улицу, а как местность: где простреливается, где укроет, где станет узко. Привычка с той службы не отпускала его ни в лесу, ни на мостовой.

На узел связи он шёл не из любопытства. Дело, выданное вчера Судоплатовым, начиналось не с людей даже, а с железа: собери хоть два десятка лучших ходоков, выучи, сладь – и положишь их всех за линией в первую же неделю, если у группы не будет надёжной связи. Глухая группа в тылу бьёт вслепую, своих не слышит, выйти не успевает. И потому вчера, разложив на колене список того, что нести зимой, на первую строку он поставил не взрывчатку и не лыжи – радио. И при нём человека, который это радио в чужом лесу не бросит. Того и другого в обескровленной по связи армии было не густо, и добывать их предстояло не приказом, а своими ногами: что отберёшь сам и выпросишь сам.

Семёнов шёл на полшага позади и слева – так, чтобы видеть спутника вполоборота. За всю дорогу он обронил одно:

– Радио себе ищете.

– Ищу, – отозвался Воронин.

– Дело хозяйское. – И снова замолчал; в молчании этом не было ни одобрения, ни упрёка – одно ровное внимание человека, который всё складывает куда‑то про запас, не показывая куда.

Узел связи помещался в полуподвале старого доходного дома за разведотделом – там, куда не доставала бомба, где дореволюционные своды держали над головой шесть этажей кирпича. Воронин предъявил предписание, постоял, пока дежурный читал его долго и недоверчиво, сверяясь с лицом, и наконец был пропущен – он и Семёнов за ним, по одному слову «со мной». Вниз вела крутая лестница, и чем ниже, тем теплее становилось и тем явственнее наплывал снизу тот воздух, какой Воронин узнал бы и с закрытыми глазами: нагретый изоляцией, канифолью, лампами, дыханием на малом объёме, – запах невидимого ремесла, что держит на ниточках весь фронт и о котором в сводках не пишут.

В подвале стрекотало.

Стрекотало на десяток голосов разом – сухо, дробно, вперебой, как стрекочет на лугу к вечеру невидимая мелочь; только лугом тут и не пахло – низкая, в два свода, комната, заставленная по стенам аппаратурой, и над каждым аппаратом горбился свой человек, и каждый выстукивал своё, не слыша соседа. Под потолком на крюке висела единственная лампа в жестяном конусе, и свет её падал кругами на руки, на ключи, на разложенные бланки, а лица оставались в полутени. Пахло канифолью и жжёной пылью с разогретых ламп. По стене тянулись жгуты проводов, схваченные деревянными планками, и где‑то за дощатой переборкой мерно гудел движок зарядной станции – питал то, чего в розетке на всех не хватало.

Воронин остановился на нижней ступени, давая глазу обвыкнуть и привычно, не напоказ, пересчитывая: сколько аппаратов, какие, кто за ними. Большинство стучали по‑казённому, исправно: связисты, не разведчики, – отобьют, что велено, и ладно. Но в дальнем углу, у малого аппарата на отдельном столе, спина сидела иначе – прямая, без той усталой сутулости, что наживается за сменами у ключа. И рука на ключе лежала так, как ложится у того, для кого морзянка не работа, а язык: пальцы били коротко, чисто, без лишнего, – та экономная точность, по которой узнаёшь мастера и у ключа, и у затвора.