Как построить магическую академию? (СИ), стр. 42

– Они! Они всё разрушили! Слышишь? Всё! Всё! — голос старушки пластался в стекле, ударял в стены, возвращался эхом. –  Авы спали! Вы не проснулись! А мы ведь звали!

– Кто «они»? – спросила я у зеркала. Ответа не было — только новый всплеск:

– Всё разрушили! А вы спали! Лентяи!

Я сорвалась с кровати и, не вспомнив про халат, выбежала прямо в пижаме в коридор. Камень был холодный, воздух — чужим, но меня это сейчас мало заботило

Там уже были все. Арея — с растрёпанной косой. Дин — босиком, с кабелем, как со змеёй, перекинутым через шею, глаза расширены и блестят. Стайхон — уже каким-то чудом успевший безупречно переодеться. Сонный Крис и ничего непонимающий Лик в разноцветной пижаме и в таких же носках. Мы не стали разговаривать. Мы побежали.

Сначала — в большой зал. Там, где вчера мы драили до зеркального блеска пол, теперь лежал тусклый, липкий на вид слой пыли, как серая кожа зверя. Наши фонари вдоль двора — мы же их только что повесили! — один висел косо, другой валялся разбитым, запёкшаяся лужица масла под ним, как засохшая кровь. Доспехи снова потемнели, словно их облили ночью сажей; витражи были сплетены трещинами, как сетью тонкого льда. Пройдя мимо, я видела, как трещины спят в цветах, как будто кто-то выдохнул в стекло зиму. Почти во всех комнатах царила разруха. Было перевернуто все, что подвернулось под руку. Сломано все, что легко ломалось.

Дин выругался — тихо, из горла, как зверь. Его приборы, его лоза из проводов — были оборваны, внутренности наружу, манометр лопнул, стрелка застряла в невозможной отметке.

Мы побежали дальше. Камины дымили в комнату, запах сырости, от которого мы избавлялись травой и терпением, вернулся густым клубом и снова лип к горлу. Гобелены — отглаженные, чистые — впитали в себя какой-то жирный, невидимый налёт, и цвета поплыли, как акварель под дождём. В подвале — где мы выгребли всё до камня — снова скрипели и падали под ноги кости ящиков, тряпьё, железки, которые я клялась, что уже выносила.

Арея бежала рядом, рука её на секунду сжала моё запястье: «Сад», — выдохнула она. Как приговор и как надежда одновременно. Мы пошли во двор, и выход в сад показался мне горлом, в котором застрял крик. Я ещё надеялась — глупо, упрямо — что там, среди наших грядок и каменных бортиков, оказалось щадящее чудо.

На крыльце пахло раздавленной лавандой — горько. В саду — тишина стояла, как колокол, с внутренней трещиной. И мы увидели то, что нас окончательно сломало.

Там, где Арея рисовала свои уверенные линии, где мы клали камни в бортики, камней не было, они валялись в хаотичном порядке, будто их разметало ураганом. Грядки были перевёрнуты, чёрная земля вывернута белыми корнями наружу. Лаванда — сломана пополам, шиповник — вырван с корнем. Дорожка из гравия — по ней должен был идти король и сказать «красиво» — была вспучена, как от внутреннего жара: камешки припали к земле и стеклись в бугры.

– Кто? – выдохнула я. Но не зеркалу — саду, разрушенной дорожке, земле под ногами, Стайхону, который стоял, уткнув взгляд в пустоту. Он посмотрел на меня — коротко, очень просто. В этом взгляде не было ничего, кроме боли.

Фонарь, последний, тот самый, который мы прикрутили вечером, валялся на траве, разлетевшись медными кишками. Его стекло — осколки — блестело в траве, как ледяные чешуйки. А ведь король должен был удивиться такому количеству артефактов…

Я подняла один осколок — тонкий, прозрачный, острый — и увидела в нём своё лицо: размазанное, наложенное на утро, на сад, на безнадежность. В отражении, совсем на краю, шевельнулась кошачья тень в зеркале.

– Кто это сделал? – прошептала я, трясущимися руками поднимая осколок выше.

– Мы не знаем, – вместо мадам Клаудии мне ответил Тагар. – Их было семеро. Они были в черных плащах и с черными капюшонами, сильно надвинутыми на лицо.

– Что они делали?

– Просто все ломали…

– Просто ломали? Ты уверен? Может, они что-то искали? Может, у них была другая великая цель?

– Нет, Ингрит. Они просто все крушили. Магией…

Я застыла на месте. Кому это понадобилось? Зачем? Чем им помешал отремонтированный замок?

– Кажется, кто-то очень не хочет, чтобы у нас все получилось, – протянула Арея.

– Скорее, чтобы здесь открыли академию, – задумчиво произнес Крис.

В этот момент я боковым зрением замечаю, что у Стайхона на щеке начинают проступать чешуйки.

– Стайхон… – начинаю я, но парень меня уже не слышит.

Он дёрнулся, как от внутреннего удара, и воздух вокруг него сразу стал плотнее, горячее. Синяя чешуя поползла к виску, к шее, вспыхнула у ключицы — и ткань рубахи там зашипела, съёжилась.

– Стайхон, – повторила я, но голос провалился в жар, как в колодец.

Он выпрямился, и спина его будто шире стала — под рубахой проступили дугами жёсткие тени, как если бы под кожей проступили рёбра чужой конструкции. Пальцы в одно мгновение вытянулись, суставы хрястнули, ногти вытекли в когти — не звериные, а слишком правильные, блестящие, как тонкие ножи. Лицо — ещё человеческое — напряглось, губы побелели, глаза потемнели до черни, а потом в зрачках вспыхнули тончайшие голубые иглы света.

Первый выдох — и сад потянулся к нему травой, и тут же отшатнулся. Стайхон частично трансформировавшись рванул плечами — то ли сбрасывая с себя собственную дисциплину, то ли сбрасывая невидимую сеть, — и над его спиной на секунду, как мираж, развязались, распахнувшись, тени крыльев. Они не успели стать осязаемыми, но воздух ударили сильнее ветра.

Яркое пламя взвилось из его ладоней резко, как невысказанное ругательство.

– Пожалуйста! – Крикнула Арея, бросаясь вперёд. Земля под её ступнями вздулась, как грудь под вдохом, и поднялась валом, стремясь отгородить пламя, но вал оплавился по краю, стал тёмным, как застывшее стекло. Она вытянула руки и позвала землю к воде. Но вода отступила. Пламя Стайхона пожирало её, переводя в пар.

Крис, ругаясь, на ходу чертил воздух кистью, как маляр на стремянке — под пальцами в светлом воздухе вспыхнули узоры, тонкие, как паутинка над травой. Ветер рванулся к Стайхону, сел ему на плечи, пытаясь сбить, осадить. Пламя качнулось, на секунду дрогнуло и стало ещё ярче. Тогда Крис прыгнул сзади, но ударился о стену жаркого воздуха, отлетел и, перекувыркнувшись, встал, шипя от боли, с обожжённой ладонью.

– Ста-а-ай! – голос его хрипнул, сорвался, как верёвка.

Реябта по очереди кричали парню, но Стайхон нас не слышал.

Он шагнул — не как зверь, не как человек, как кто-то третий. Пламя ударило в стену, потекло по камню красным языком.

Я стояла, прижимая к ладони осколок, и смотрела, как наш труд превращается в пепел. Во мне что-то грохотало — то ли сердце, то ли старые двери в самых дальних коридорах. Страх был простой — за замок, за ребят, за самого Стайхона. И ещё — за чужих, если они где-то прячутся, если он их найдёт и превратит в пепел, не спросив. Он себе этого ведь никогда не простит…

Я поняла, что больше не могу стоять.

Я бросилась вперёд. Осколок выскользнул, царапнул мне пальцы — тонкая, безнадёжная кровь тут же запеклась от жара.

– Стайхон!» – я крикнула так, как кричат имя в воде, ныряя за утопающим. Ветер Криса ударил мне в спину, помогая, или пытаясь остановить — не знаю. Арея на секунду поймала меня за локоть, но поймав мой взгляд, сразу же отпустила.

Подступая к Стайхону, я ощутила, как кожа на лице и на руках тянется, стягивается от жара и сухости. Мир стал узким — шаг, ещё шаг, его плечо, его шея, тёмные, отливающие синевой чешуйки...

Я слышала его дыхание — не мёртвый механический рёв, а живой, с перебоями, как у человека на грани паники. Он не был огнем. Он был мальчиком, который больше не мог держаться и сдерживать.

Я встала прямо перед ним, почти вплотную.

– Стайхон, смотри на меня, – сказала я не голосом, а всем своим телом, всем жаром, всем страхом. Пламя лизнуло мне плечо — кожа завыла, но я не отступила. Краем глаза я видела, как Крис снова рванулся, как Дин поднял кабель, как Лик зачем-то побежал к кладбищу, и как Арея, уронила на землю ладони и, как мать, шептала земле.