Провинциальный шпион (СИ), стр. 40

Булочка, для которой сейчас весь мир съёжился до одного квадратного метра площади кабинки и бестелесного голоса в трубке, кричала, совершенно не заботясь о том, слышит её ещё кто-нибудь или нет:

— … да!… Поняла, Серёжа!… Хорошо, не буду!… Ты бы приехал… Вовка… Вчера папиросы в портфеле… Да… Принёс… Почему Уренгой?… Какой, Новый? Ага… Поняла… Алло!… Алло!… Да, теперь слышно… Ровно через неделю, поняла… Пятнадцать… Поняла… Здесь, поняла… Будем. Почему нет?…

Разговор уже закончился, но Комарова всё не выходила. Уже новый разговор был заведён в эту кабинку. Мужичок перед дверью досадливо посматривал на часы и постукивал в дверь, но войти не решался. Динамик под потоком нервничал:

— Третья кабинка! Ленинград! Разговаривать будете? Время идёт!

Наконец Комарова открыла дверь и ни на кого не глядя устремилась к выходу. Я только и успел заметить её перевёрнутое лицо. М-да, похоже, тётке нелегко достался этот разговор. Вот сейчас, по-хорошему, её бы под белые ручки да на серьёзную беседу: откуда, куда, зачем? Ну, и так далее. Момент самый тот. Но!

Но нельзя. Это не моя игра. И я давно уже не знаю, что там происходит по этому делу. Может, всё уже прояснено, а может задействованы какие-то другие планы. Так что не суйся ты, товарищ Воронцов, со своей инициативой, дабы не попасть впросак. И очень даже хорошо, что мне никуда не придётся тащить эту несчастную тётку и выдавливать из неё правду.

Но Пантелееву я всё-таки позвонил. Как пришёл в кабинет со своими коробками, так и позвонил. Пантелеев оказался на месте.

— А-а, Лёша, привет! Ты по делу или так просто? А может, соскучился? Не по мне, конечно! По совместной работе.

Я не стал ходить вокруг да около.

— Василий, а вы нашли своего Комарова?

Пантелеев тут же насторожился:

— А в чём вопрос?

— Не нашли, значит. — догадался я.

— Работаем. — уклонился от прямого ответа Пантелеев.

— Тогда слушай. Девятнадцатого апреля в пятнадцать ноль-ноль состоится телефонный разговор между супругами Комаровыми. Александра Александровна будет на переговорном пункте, что на Верещагина, а её дражайший супруг — в Новом Уренгое.

Трубка долго молчала, Потом Пантелеев робко спросил:

— Это розыгрыш?

— Ни разу! — заверил его я.

— Тогда откуда?

— Оттуда! — сообщил я голосом похмельного Семёна Семёныча Горбункова.

Но долго водить товарища за нос посчитал неправильным. Да он и не собирался «водиться».

— Выкладывай!

И я выложил. Пантелеев начал было неконтролируемо радоваться, потом спохватился: всё-таки щенячьи восторги не по чину будут. Скучно поблагодарил меня, дескать. так-то мы и сами были в двух шагах от разгадки, а ты только слегка ускорил события. Но в конце разговора не утерпел:

— Нет, Воронцов, ты всё-таки колдун. Ты притягиваешь события. Вот представь: одна минута — и вы могли разминуться с Комаровой, или она прошла бы где-нибудь не там, или бы ты посмотрел в другую сторону. А может быть ты эти события сам и создаешь, но не осознаёшь этого?

— Ты что, Вася, Кастанеды [1] перечитал? — неосторожно брякнул я. И сразу попался.

— Какой ещё кастанеды? — недоумился Пантелеев.

Пришлось выкручиваться. Про этого деятеля широкие народные массы в СССР пока ещё, видимо, не осведомлены. И не только широкие, но, получается, и достаточно узкие. Я наборонил что-то про тибетских шаманов, у которых будто бы обряд есть для расширения сознания с использованием неких высушенных пустых плодов, звучащих как кастаньеты. Кастанеда — кастаньеты: какая разница? Добавил многозначительно, что читал об этом в журнале «Наука и жизнь».

— А ты разве не читал?

Пантелеев не захотел выглядеть бескультурным в моих глазах и туманно подтвердил, что да, тоже вроде читал когда-то про такие дела, но его они не интересуют, вот и не запомнил. Доверие было восстановлено, и мы расстались друзьями. Подозреваю, что дальше товарищ Пантелеев включил аллюр три креста. И молодец. И правильно.

А я подумал, не слишком ли лихо истолковал бессвязные реплики Комаровой? Может, они и не об этом договаривались? Но тут же успокоил себя, что информация в любом случае полезная и дающая возможность работать дальше. А то у них там, похоже, «дупель — пусто», как говорят у нас в Одессе.

И выбросил Булочку-Комарову с её таинственным мужем из головы. Тут своих дел выше крыши.

Только вот заняться этими делами вплотную оказалось не судьба. Не успел прочитать свежий материальчик по травме некоего достойного гражданина, полученной в процессе дискуссии «на троих», как в дверь заглянула Лидочка Соколова, наша комсомолка.

— Ой, Лёша, хорошо, что ты на месте! Тут такое дело, такое дело… Часа два назад Барыкин приходил, тебя разыскивал. А сам какой-то смурной, в глаза не смотрит, всё в сторону старается косить. А потом я гляжу, мамочки ро́дные — у него синяк под глазом! Да что там синяк — целый фингалище! Чем-то замазан, но всё равно очень заметно. Так он мне кулак показывает, хорошо в коридоре никого — обед: ты молчи! Никому чтобы ни слова, только Лёшке скажи — пусть меня обязательно найдёт. Вопрос жизни и смерти. А я, дескать, на опорнике буду.

Стрекоча про всё это, Лидочка тем временем пробралась в кабинет и уселась напротив меня с завершающей многозначительной репликой:

— Вот!

Уж я-то Саньку знаю. Если у него вопрос жизни и смерти, значит влип. И влип, скорей всего, по своей традиционной линии — по женской. Получил бы, как положено настоящему милиционеру, при исполнении, так уже и материал был бы зарегистрирован, и злодей уже сидел в клетке и каялся. А не сидел бы если, так вся милиция на ушах стояла. Милицию обижать нельзя.

— Что теперь делать? — это Лидочка.

— А что делать? Ты кому-нибудь говорила? — спросил я, думая свою думку.

— Нет… пока.

— Вот и не надо. Не будем горячку пороть. Поняла?

Лидочка согласно закивала. А уже на выходе из кабинета уточнила:

— И Фёдору Палычу не говорить?

Это она про нашего замполита.

— Ему — тем более. — отрезал я.

И Лидочка упорхнула. А я задумался. Что, неужели Санька взялся за старое и получил от кого-то из обманутых мужей? А ведь вроде бы остепенился, за ум взялся. С ребенком тетешкается, с Людмилы своей пылинки сдувает. Да и я что, зря поступался своими коммунистическими принципами и идеалами, когда договаривался с родителями о крестинах Санькиного сына?

Я тяжко вздохнул, потянулся к телефону. Подтащив к себе тощенькую книжицу телефонного справочника, неизвестно зачем загрифованного под ДСП, [2] накрутил номер опорного пункта.

— Барыкин на проводе, — отозвался мой друг.

Ага, если «на проводе», значит Саня уже «плеснул на каменку». Другие-то может и не заметят, но меня не проведёшь. А вот голос унылый — не помогло, стало быть, лекарство.

— Сань, привет. Что у тебя стряслось?

— Леха, выручай! — оживился голос в телефонной трубке. — Тока не по телефону. Приходи сюда, а?

До Санькиного опорника рукой подать — минут семь быстрым шагом. Надо идти, а то как бы чего не вышло. Когда у тебя синяки на физиономии, на душе кошки скребут, а на боку «Макаров» с шестнадцатью крутобокими близнецами, всё может случиться. Мало того, что пулю в висок пустит, так и с собой прихватить кого-нибудь сможет. Были в нашей истории и такие события.

Барыкин был один. Опорный пункт, он потому и опорный, что использовать его удобно, а всё время торчать здесь не обязательно. Вот и сейчас председатель, верно, ушел по своим делам, а детские инспектора тоже на своих родных территориях, появятся позже отчёты писать да с карточками возиться.

Санька выглядел непрезентабельно — мало того, что синяк, так еще и щетина, переходящая в бороду, морда опухшая. Снять мундир, станет похож на бомжа. Синяк, похоже, тональным кремом замаскирован. Где он его и взял? У нас, насколько помню, тональные кремы еще не выпускают, он проникает в СССР откуда-то из-за «бугра», страшеннейший дефицит. Впрочем, замазывать синяки тональником бесполезно — все равно заметно.