Бессмертный (ЛП), стр. 336
Вслед за этим он подхватил инкрустированную серебристым металлом угольно-черную трость и швырнул туда же. Затем, зачерпнув толику мощи таинственного измерения над серой мглой, юноша воздвиг непроницаемый, наглухо отсекающий звуки и видения барьер, оставив «Ползучий голод» и «Слово Моря» наедине.
Покончив с этим воспитательным маневром, Клейн отряхнул ладони. Силой мысли соткав из пустоты пергамент и перо, он вывел фразу для грядущего прорицания:
«Сегодняшняя разведка внешнего периметра города Кальдерон таит в себе угрозу».
Отложив пузатую темно-красную ручку, сыщик выудил из левого рукава маятник. Зажав цепочку в руке, он опустил кристалл к самому пергаменту, оставив до бумаги считанные миллиметры.
Беззвучно, ровно семь раз прочеканив заклинание, он распахнул веки. Цитриновый кулон неподвижно застыл над листом, даже не шелохнувшись.
Вердикт был очевиден: гадание потерпело фиаско.
«Истинная изнанка Кальдерона — тайна за семью печатями для всего духовного мира, так что для прорицания банально не хватает исходных данных… К тому же, в седую древность эти чертоги служили божественным царством древнего бога. Там наверняка уцелели искаженные, мутировавшие ритуалы воскрешения, которые наглухо сбивают любые гадания…» — Клейн упрятал маятник, погрузившись в тяжелые раздумья. — «Остается лишь уповать на слова „Красного Света“: внешний периметр Кальдерона не таит фатальных рисков… Да и марионетки у меня в рукаве имеются. Пущу их в авангарде, прощупаю, отсекает ли этот проклятый город связь с серой мглой. Если барьер непроницаем — дам по тормозам и отступлю. А если связь устоит — сунусь туда сам».
Молниеносно утвердив план и отбросив сомнения, Клейн небрежным взмахом руки развеял воздвигнутый ранее барьер.
Взору предстала донельзя комичная картина: «Ползучий голод» сиротливо жался на самом краю кучи хлама. Опираясь на три пальца, словно на дрожащие ноги, перчатка отчаянно цеплялась большим и мизинцем за «Дневник путешествий Гросселя», всем своим видом демонстрируя крайнее истощение и готовность вот-вот рухнуть без сил.
Прямо в центре её ладони разверзлась жуткая, зубастая пасть. Обнажив два ряда призрачных, мертвенно-белых клыков, артефакт тяжело, загнанно дышал.
А на противоположном конце бывшей изоляции покоилась инкрустированная серебристым металлом угольно-черная трость. Деревяшка то и дело нервно подергивалась, а из её навершия с тихим бульканьем непрерывно лопались полупрозрачные, отливающие лазурью пузыри.
— Вот и славно. Теперь тишина и покой… — с искренним удовлетворением пробормотал Клейн, созерцая этот воспитательный триумф.
Не успели эти слова растаять в воздухе, как «Слово Моря» внезапно вскинулось стоймя. Словно подхваченная невидимой рукой, трость скачками, задорно подпрыгивая, устремилась к Клейну. Виртуозно обогнув почетное кресло Шута, она трусливо юркнула по другую сторону. «Ползучий голод», неуклюже перебирая всеми пятью пальцами-«ногами», бросился вдогонку, но, одолев лишь половину пути, с глухим стуком бессильно повалился на стол.
Клейн в абсолютном безмолвии взирал на этот цирк, после чего издал тяжелый, сокрушенный вздох:
— Поглотив мистера А, ты, «Ползучий голод», вроде как обзавелся искрой жизни. Но твой интеллект пробивает дно! У тебя же в арсенале томится душа «Благословенного ветром», способная на короткие перелеты, а ты, словно слепой котенок, перебираешь пальцами в попытках угнаться за деревяшкой…
Обронив это, он повернул голову к затаившемуся подле него «Слову Моря»:
— А ты у нас, на минуточку, пятая Последовательность Пути «Моряка»! И это предел твоих паранормальных фокусов — скакать на одной ножке?
— Воистину, эти ваши примитивные зачатки жизни едва дотягивают до уровня младенца. Да что там, один знакомый нерожденный плод даст вам сто очков форы в сообразительности!
Отвесив обоим артефактам по заслуженной словесной оплеухе, сыщик вновь вздохнул и с едкой самоиронией произнес:
— Впрочем, я же не монстр какой-нибудь…
Фраза еще не сорвалась с губ до конца, как копошащиеся перчатка и трость вмиг окаменели, не смея издать ни единого звука.
Клейн аж поперхнулся, проглотив заготовленные слова. Ему ничего не оставалось, кроме как протянуть руку, перехватить «Слово Моря» и приступить к благодушной, предельно искренней воспитательной беседе.
По итогам этих плодотворных, доверительных переговоров угольно-черная трость, инкрустированная серебристым металлом, частой и мелкой дрожью клятвенно заверила: отныне ее вокальные порывы сойдут на нет. А коли уж приспичит так, что мочи терпеть не будет — она заблаговременно подаст знак хозяину. Будь то легкая вибрация в ладони, самовольный подскок на пару дюймов или иной сигнал.
Заодно, пропев короткую руладу, артефакт выдвинул встречный ультиматум:
Ни под каким предлогом не сметь касаться её той самой рукой, на которую натянут «Ползучий голод»!
Разумеется, если хозяин упрется рогом, она перечить не станет и покорно снесет это издевательство.
«Куда сговорчивее „Ползучего голода“, без этой ослиной упертости…» — Клейн властным жестом подозвал перчатку из человеческой кожи и сноровисто натянул её на левую кисть.
Мазнув взглядом по сотканным недавним ритуалом Вратам Призыва, юноша принялся прикидывать, какой именно арсенал прихватить с собой на первую вылазку в Кальдерон.
Обе марионетки — это даже не обсуждается. Идеальная наживка, безупречные дозорные для разведки и безотказные подопытные кролики для прощупывания капканов. Эти куклы избавят «Марионеточника» от нужды подставлять собственную шкуру, так что они идут в обязательном порядке.
А раз болванчики в деле, то и их штатная экипировка — рубиновый перстень «Цветок Крови» Энзо вкупе с эстоком Харриса, принадлежащим Людвиллу, — строго обязательна. Вдобавок Клейн вознамерился всучить марионетке Энзо ту самую трость «Слово Моря».
Что же до собственной персоны, сыщик планировал сунуться туда в форме призрачного эфирного тела. Стоит лишь запахнуть жареным — он молниеносно обрывает призыв и катапультируется обратно в чертоги над серой мглой. И при таком раскладе выбор подходящей «одежды» требовал поистине ювелирного расчета.
'Медный свисток Азика? Исключено. Он намертво повязан с более поздним богом Смерти, тогда как Кальдерон — исконная вотчина Смерти древней… Подобный диссонанс почти стопроцентно спровоцирует чудовищную аномалию, вытащив наружу фатальные угрозы из самого сердца полиса.
Карта «Темного Императора» или же карта «Тирана»? Хм, операция развернется в духовном измерении, а обе марионетки де-факто давно испустили дух, так что высасыванием крови их не напугаешь. Хех, Людвилл и вовсе наполовину мертвец, крови в нем кот наплакал, а багровая жидкость Энзо нужна лишь для того, чтобы в быту он смахивал на живого человека. Любые потери легко восполнить «Цветком Крови». Иными словами, я смело могу вооружиться «Скипетром Морского бога» и взять Кальдерон нахрапом!
Эти проклятые руины сокрыты в самых пучинах мира духов, за мириады ли от архипелага Ротсид. Влияние молитв паствы туда попросту не добьет. Загвоздка лишь одна: я неминуемо стану вспыльчивым, меня будет швырять в первобытную ярость, а кровь закипит в жилах… Для тонкой разведки это фатальный изъян. Впрочем, беда поправима: достаточно спихнуть артефакт в руки Энзо или Людвилла. К тому же, заоблачный статус карты «Тирана» виртуозно подавит буйный нрав «Скипетра Морского бога», не позволив мне превратиться в слетевшего с катушек берсерка.
Слияние карты «Тирана» со «Скипетром Морского бога» играючи вознесет мою мощь до уровня без пяти минут святого четвертой Последовательности! Вот он — самый железобетонный способ свести риски к минимуму. Даже если в будущем мы сунемся туда в тандеме с мисс Шарон, подобный расклад сработает безупречно. Ей достаточно лишь перекинуться в мстительного духа… то есть, в состояние злого духа, и проблема исчерпана!
Что же до Закона притяжения Потусторонних характеристик — плевать. Если Кальдерон наглухо отсекает серую мглу, я просто поброжу по окраинам и дам деру. Ни одной твари не по зубам будет взять мой след и сесть на хвост, ведь мир духов — отнюдь не родная стихия для Пути «Моряка». А если барьер Кальдерона проницаем, и какой-нибудь мастодонт из высших эшелонов Церкви Бури всё же примчится на зов — так это мне только на руку, сыграю на этом…' — в вихре этих дерзких мыслей Клейн внезапно вскинул руку. Повинуясь его воле, покоящаяся на длинном бронзовом столе карта «Тирана» послушно взмыла в воздух, опустившись прямо в раскрытую ладонь.