Бессмертный (ЛП), стр. 213
— Восточный Балам дышит покоем, тогда как Западный насквозь пропитан хаосом.
Выдав этот лаконичный вердикт, Ричардсон покосился на нанимателя и с удивлением подметил, что Дуэйн Дантес сидит с полуприкрытыми глазами, всем своим видом поощряя его продолжать.
Слегка почесав за ухом и тщательно подбирая слова, Ричардсон добавил:
— А еще — беспросветная нищета, вечный голод и безжалостные удары кнута. Э-э… Исконные обитатели обеих частей Балама издревле били поклоны богу Смерти. Но затем, смекнув, что новообращенная паства Богини, «Повелителя Бурь» и «Вечного Пылающего Солнца» купается в щедрых поблажках, обретая защиту храмов и взлетая по социальной лестнице, народ начал массово менять веру.
— Увы, стоило числу перебежчиков перевалить за критическую отметку, как эти хваленые привилегии испарились без следа. И тогда целые полчища тех, кто так и остался прозябать на самом дне, вновь тайком обратили свои мольбы к Смерти.
— Особенно ярко эта картина бросается в глаза в Западном Баламе, где царит сплошная анархия. Потомки бога Смерти там до сих пор купаются в слепом, фанатичном обожании толпы…
— Впрочем, всё это я лишь краем уха слыхал от своего батюшки, когда тот изрядно набирался.
Клейн внимал этому рассказу в абсолютной тишине, не перебивая слугу и не докучая лишними вопросами.
Вскоре карета затормозила у монументального фасада собора Святого Самуила. Выбравшись наружу, Клейн сперва немного полюбовался белоснежными голубями, кружащими над площадью, и лишь затем переступил порог главного молитвенного зала. Сняв цилиндр, он передал его вкупе с тростью верному Ричардсону.
Выбрав первую попавшуюся скамью и опустившись на нее, юноша устремил взор на утопающий в густом полумраке алтарь, на мерцающие искры «звезд» и саму Священную эмблему тьмы. В этот миг его душу внезапно захлестнула дикая смесь тревоги, жгучей неловкости и предательской неуверенности.
— Если его догадки били в цель, то с той самой секунды, как он прикоснулся к священному мечу и принес клятву, взор Богини намертво прикипел к его персоне. И теперь, каждый раз вваливаясь в храм и ломая комедию с истовыми молитвами, он чувствовал себя точь-в-точь как голый король, гордо вышагивающий перед толпой в невидимом платье.
«Одному богу известно, что на самом деле на уме у Богини… И какую игру ведет сама Церковь… Хм, для начала прощупаю-ка я почву…» — Клейн покорно сцепил пальцы в замок, прижал их к лицу и с пугающей убедительностью погрузился в глубокую молитву.
Спустя минут семь-восемь он неспешно поднялся на ноги. Размеренно чеканя шаг, подошел к ящику для пожертвований и, выудив полновесные пятьдесят фунтов ассигнациями, с показательным благоговением опустил их в прорезь.
Покончив с этим ритуалом, сыщик свернул в боковой неф и решительно распахнул дверь исповедальни.
В отличие от архаичных кабинок, смахивающих на тесные деревянные шкафы с парой створок, современные исповедальни представляли собой полноценные, весьма просторные комнатушки. Кающийся прихожанин и внимающий ему епископ располагались на удобных сиденьях, разделенные лишь глухой дощатой перегородкой.
Клейн, щурясь в тусклом свете, опустился на стул. Почти сразу же из-за перегородки донесся глубокий, обволакивающий баритон священнослужителя:
— О чем желает поведать твоя душа? Богиня осеняет Своей милостью каждого из Своих детей.
Юноша немедля вскинул правую руку, привычно очертив на груди четыре точки по часовой стрелке:
— Хвала Богине.
— Я пришел покаяться. Пару дней назад на меня вышли армейские чины. Они предложили мне сбыть крупную партию огнестрела и артиллерии в Западный Балам, подбросив дровишек в полыхающий там костер хаоса…
Едва эта исповедь сорвалась с его губ, как по ту сторону перегородки повисла звенящая тишина. Епископ, судя по всему, был настолько ошарашен признанием в контрабанде оружия, что напрочь лишился дара речи, судорожно пытаясь подобрать нужные слова.
В исповедальне воцарилось тяжелое, удушливо-неловкое молчание.
«Уже впал в ступор? Неужто в эти стены отродясь не забредал столь кристально честный и прямолинейный грешник? А ляпни я, что прямо сейчас плету интриги для ликвидации полубога, параллельно уворачиваясь от всевидящих очей „Матери Древа Желаний“ и „Истинного Творца“ — ты бы вообще до потолка подскочил?» — мысленно, с едкой иронией фыркнул Клейн, после чего вслух продолжил:
— В былые, молодые годы я и впрямь упивался авантюрами, выковывая свои капиталы из железа, крови и пламени. Но теперь эта дичь мне осточертела. Моя душа отчаянно жаждет лишь безмятежного покоя в грядущем.
— По совести, мне следовало дать им от ворот поворот. Увы, я так и не смог обуздать собственную алчность. Куш сулит быть воистину баснословным, да и сделка эта послужит мне железобетонным трамплином в высший свет Баклунда.
— Каюсь, в итоге я всё же сделал выбор в пользу кровавого хаоса и безумия.
Священнослужитель за перегородкой наконец-то отмер, и его голос зазвучал с мягкой, обволакивающей теплотой:
— Отбрось страхи и сомнения. Умеренная алчность не должна терзать твою душу ядом вины — при условии, что твои деяния не несут гибели невинным и не попирают те страшные грехи, что высечены на страницах Священного Писания.
— Ступай и сверши задуманное. Следуй зову своего сердца, делай тот выбор, к которому отчаянно тянется твое естество. Ибо лишь пройдя этот путь до конца, шаг за шагом, ты сможешь по-настоящему постичь наши догматы и выкристаллизовать для себя истинную суть божественных откровений.
— Не терзайся муками совести. Намертво вбей в память одну истину: в любой час, в любую секунду, искреннее покаяние и чистосердечное признание в грехах достойны величайшей хвалы и неминуемо даруют абсолютное прощение.
— Да пребудет с тобой благословение Богини.
— Хвала Богине! — Клейн вновь привычным жестом очертил на груди символ Алой Луны.
Его сегодняшний визит в собор Святого Самуила и этот спектакль с исповедью преследовали сугубо прагматичную цель: слить Церкви информацию о грядущей торговле смертью и прощупать их реакцию. И, как следствие, выведать, как именно на него смотрит сама Владычица.
Не проронив больше ни звука, Клейн неспешно, с достоинством поднялся со стула. Покинув исповедальню, он уверенным шагом проследовал по нефу прямиком к дожидающемуся Ричардсону.
И в это самое мгновение его цепкий взор выхватил забившуюся в дальний угол молитвенного зала одинокую даму. Облаченная в глухую черную мантию с низко надвинутым капюшоном, девушка щеголяла синими тенями и такого же цвета румянами, источая пронизывающую, демоническую красоту. То была не кто иная, как бывший «Медиум» — Дейли Симон.
Дейли вскинула голову, ее взгляд тоже остановился на Дуэйне Дантесе. Лицо девушки вдруг сделалось слегка отсутствующим, словно она задремала прямо во время молитвы и только-только вынырнула из зыбкого сновидения.
Клейн ответил едва уловимым, полным светской учтивости кивком. Приняв из рук верного Ричардсона цилиндр и трость, юноша размеренным, неторопливым шагом покинул монументальные своды главного молитвенного зала.
Дейли равнодушно отвела взор. Уставившись на спинку стоящей впереди скамьи, она медленно сомкнула веки.
Оказавшись на свежем воздухе перед фасадом собора Святого Самуила, Клейн замер на самом краю мраморных ступеней, выдержав двухсекундную паузу.
Прямо перед ним, над просторной площадью, с оглушительным хлопаньем крыльев разом взмыла ввысь стая белоснежных голубей, на мгновение наглухо перекрыв обзор всем зевакам.
…………
Не прошло и получаса, как до ушей Леонарда, находящегося в глубоких подземельях храма, долетели воистину сногсшибательные вести: тот самый Дуэйн Дантес, которого они с такой параноидальной дотошностью брали в разработку, вот-вот заделается официальным партнером властей по контрабанде огнестрела в Западный Балам!
«Да что он, дьявол его подери, вообще задумал?» — Леонард вновь сурово свел брови на переносице. Разум поэта пасовал, напрочь отказываясь постигать извращенную логику этого древнего, бессмертного монстра.