Бессмертный (ЛП), стр. 212
— Он списал всё на проклятие, дарованное тетрадью семьи Антигон.
«Проклятие…» Лишь сейчас до Леонарда дошел весь диковинный, режущий слух парадокс в формулировке Дуэйна Дантеса:
Мощь, способная вырвать покойника из лап смерти и вернуть к жизни, была окрещена самым настоящим проклятием!
Паллеса Сороастра этот факт, судя по всему, ничуть не смутил. Промолчав несколько долгих мгновений, он бросил:
— Что еще слетело с его губ?
Поэт не стал юлить и выложил всё как на духу:
— Он помянул «Богохульника» Амона. Заявил, будто один из адептов их ложи нос к носу столкнулся с ним в «Земле, покинутой богами».
— Старик, это и есть тот самый Амон, о котором ты вечно твердишь?
Надтреснутый, хриплый голос в голове отозвался далеко не сразу:
— С высочайшей долей вероятности.
Выдержав томительную паузу, старец добавил:
— Я тут поразмыслил… Дуэйн Дантес, а вернее, стоящий за его спиной «Шут», вполне может оказаться одним из моих старых знакомых…
«Старик на полном серьезе мнит себя фигурой куда более высокого полета, нежели Дуэйн Дантес. А то и на несколько порядков выше… Неужто он — настоящий земной ангел?» — Леонард, чьи мысли неслись вскачь, осторожно закинул удочку:
— И кого же из старых знакомых ты имеешь в виду?
Паллес Сороастр благоразумно проигнорировал вопрос, переведя стрелки:
— Ты всё еще намерен при первой возможности слить властям подноготную Дуэйна Дантеса и Клейна Моретти?
Поэт погрузился в глухое, тяжелое молчание. Лишь спустя добрый десяток секунд он глухим баритоном обронил:
— Пока повременю.
— Вполне вероятно, что наши пути еще пересекутся, и нам представится шанс ударить по рукам…
— К тому же, в этот раз Церковь не понесла ровным счетом никаких ощутимых потерь.
Обитающий в его теле «Паразит» не проронил больше ни звука, судя по всему, вновь провалившись в беспробудное забытье.
Леонард же неспешно вскинул голову. Устремив потяжелевший взор изумрудных глаз на разложенные впереди досье, он едва слышно прошептал:
— А он и впрямь оставил меня далеко позади…
Глава 854
Исповедь
Раннее утро. Особняк номер сто шестьдесят по улице Бёклунд.
Покончив с утренним туалетом, Клейн не стал спешить к выходу. Вместо этого он отчеканил четыре шага против часовой стрелки и воспарил в таинственные чертоги над серой мглой.
Там он без промедлений соткал силуэт «Мира» Германа Воробья, заставив двойника благоговейно вознести мольбу:
'О великий господин Шут, молю, передайте Даницу следующие слова:
Мне позарез нужны любые агентурные сводки и досье по Западному Баламу, а в идеале — еще и выходы на нужных людей.
И еще: пусть в ближайшее время держит ухо востро и опасается ищеек Церкви Богини Вечной Ночи'.
…………
Тем временем на борту «Золотой Мечты», где рассвет наступил куда раньше баклундского, Даниц сжимал в руке кружку солодового пива. Пират забился в густую тень, отчаянно прячась от безжалостного, палящего солнца.
Через какую-то четверть часа должна была вновь начаться эта проклятая зубрежка. Капитан как-то заявила, что любой уважающий себя искатель сокровищ просто обязан владеть солидным математическим багажом… Эх, от одних лишь мыслей об этом голова шла кругом, но в то же время сердце почему-то радостно екало. Дерьмо собачье! Положив свободную руку на колено, Даниц с бульканьем отхлебнул эля.
В этот самый миг перед его внутренним взором заклубилась бескрайняя серая мгла. Из тумана соткался исполинский, взирающий на всё сущее свысока размытый силуэт, а в ушах гулким эхом раскатился ледяной голос Германа Воробья.
«Сводки по Западному Баламу? Спору нет, мы когда-то рыскали в тех краях за утерянными древними кладами, даже свели знакомство с парочкой туземных племен, но на этом весь наш багаж и заканчивается. Больше мне и добавить-то нечего… Какая морока, опять придется носиться как угорелому! И какого дьявола этому психопату Герману Воробью вечно что-то нужно⁈» — беззвучно проворчал Даниц. На чистых инстинктах пират воровато, с первобытной настороженностью заозирался по сторонам, до смерти боясь, что этот маньяк выскочит прямо из ниоткуда.
Шумно втянув воздух и вспомнив о своем твердом намерении стать сильнее — дабы в час, когда над капитаном нависнет фатальная угроза, не жаться трусливо по углам, оказавшись совершенно бесполезным, — Даниц свободной ладонью отвесил себе пару отрезвляющих оплеух и решительно, пружинисто вскочил на ноги.
Покинув спасительную тень, он отыскал «Жестянку», «Ведро» и прочих соратников, принявшись выпытывать, к кому бы обратиться, дабы выудить исчерпывающую информацию о Западном Баламе. Ответ корсаров оказался практически единодушным:
— К капитану Эдвине Эдвардс. Ну, или к тому самому Андерсону Худу, что недавно гулял с нами на вечерней попойке у костра.
«Сунься я с такими расспросами напрямую к капитану — не вызовет ли это подозрений? Вдруг она решит, что у меня появилось двойное дно, и я тайком горбачусь на кого-то на стороне? Вот только этот ублюдок Андерсон запропастился невесть куда… Дерьмо собачье!» — Даниц впал в ступор, разрываясь от сомнений, пока его мысли неминуемо не перескочили на то самое, финальное предостережение Германа Воробья:
«Опасайся ищеек Церкви Богини Вечной Ночи!»
Пират отнюдь не был идиотом. Он кристально ясно осознавал: раз уж этот отбитый на всю голову авантюрист сделал на этом такой жирный акцент, дело пахнет гарью. Проще говоря, в самое ближайшее время он с высочайшей долей вероятности превратится в главную мишень для облав Церкви Богини и на него спустят с цепи целую свору «Красных перчаток»!
«Мало мне было Церкви Ночи, так еще и цепные псы Повелителя Бурь вкупе с армейскими чинами открыли на меня сезон охоты… Птички напели, что каждое ведомство отрядило по целому карательному отряду…» — от этих мыслей сердце Даница зашлось в леденящей, панической дрожи.
Вскоре его лицо исказилось в гримасе, где дико сплелись воедино искреннее недоумение и свинцовая горечь. Корсар едва слышно прошептал:
— Но я же… я же ровным счетом ничего не сделал…
…………
Благополучно перепоручив сбор агентурных сводок по Западному Баламу «Адмиралу Звезд» Катлее, Клейн покинул таинственные чертоги над серой мглой и низвергся в материальную реальность. Как ни в чем не бывало, юноша отдал должное завтраку и приступил к утренним занятиям с домашними наставниками.
Пробудившись после полуденного сна, он при поддержке своего личного камердинера Ричардсона облачился в безупречный выходной сюртук и уселся в дожидающийся у ворот экипаж.
— В собор Святого Самуила, — скомандовал Клейн кучеру, вальяжно откинувшись на мягкую обивку кареты.
Всё дело было в том, что он по-прежнему носил личину Дуэйна Дантеса. Сыщик резонно рассудил, что резко ломать тщательно выстроенный образ — затея самоубийственная. А значит, визиты в храм не должны были стать реже, да и скупиться на щедрые пожертвования категорически воспрещалось.
Вдобавок подобная наглость служила безупречным щитом от подозрений. В конце концов, кому в здравом уме придет в голову, что тот самый лазутчик, проникший за Врата Чаниса, не только не дал деру из города, но и с вальяжным видом, словно ничего и не стряслось, продолжает обивать пороги святыни? «Хвала великому императору Расселу за то, что он не стал плагиатить трактаты по криминальной психологии и не раструбил на весь мир о том, как гениальные преступники обожают возвращаться на место преступления, дабы упиваться собственным триумфом и бессилием ищеек…» — Клейн, мысленно проворчав эту тираду, принял из рук Ричардсона чашку свежезаваренного черного чая и сделал неспешный, изящный глоток.
Смочив пересохшее горло, он скользнул взглядом по камердинеру и как бы невзначай поинтересовался:
— Ричардсон, каково твое самое яркое воспоминание о Восточном и Западном Баламе?
Сидящий по соседству слуга не стал выпытывать мотивы хозяина. Немного поразмыслив, он ответил: