Черная дама (ЛП), стр. 6

Бармен отеля дважды обращал внимание на Сендлинг. Она сидела одна у стойки далеко за полночь, рассеянно слушала бренчание пианиста и заказывала сухие мартини с оливками. Официантка в ресторане тоже запомнила венку с красным женским галстуком. Такую внушительную женщину не сразу забудешь.

Сендлинг всегда завтракала около десяти, несколько раз ужинала в отеле и чаще всего пила при этом мартини. Она всегда была одна, никогда не звонила, не получала сообщений на стойке регистрации, и ни разу — если не считать такси — за ней не приезжали к отелю.

В счёте за номер значились только час платного телевидения с двух до трёх ночи и пачка арахиса из мини-бара. Ни одного звонка из номера. После того как Сендлинг выписалась, её больше никто не видел.

К обеду первые пять тысяч крон Хогарта испарились. Если бы он не знал того, что знал, он легко счёл бы Сендлинг неприметной туристкой, страдавшей бессонницей. Единственная зацепка, которая у него оставалась, заключалась в том, что у неё не было водительских прав. Значит, она зависела от такси.

Ещё за тысячу крон Тереза помогла ему с переводом, когда он обзванивал городские таксомоторные компании. В Праге издавна соседствовали два языка — чешский и немецкий, — но лишь немногие местные свободно владели немецким. К вечеру у Хогарта был список поездок, хотя Хельмуту Расту он обошёлся в кругленькую сумму.

За ранним ужином в ресторане богемской кухни «У паука» напротив отеля Хогарт перелистывал страницы компьютерной распечатки. В этот час зал был ещё почти пуст, и в одинокой нише, при свечах, он мог разложить бумаги, не привлекая внимания.

Он просмотрел список такси: двенадцать поездок. Особенно деятельной эту женщину назвать было нельзя. Поскольку никто никогда не видел, чтобы Сендлинг говорила по телефону, такси она, должно быть, каждый раз вызывала из номера — по мобильному. Двенадцать раз её забирали от отеля. Одиннадцать оплат наличными, одна-единственная — кредитной картой.

Хогарт отыскал пункты назначения на карте города. Четыре раза — Национальная галерея. Дважды — район вилл у Пражского Града. По одному разу — оперативный центр пожарной охраны, криминальная полиция, химическая лаборатория и австрийское посольство; вероятно, она пыталась выяснить, кто отвечает за какую бюрократическую волокиту.

В день отъезда, примерно в то же время, когда Сендлинг оставила сообщение на автоответчике в офисе Medeen & Lloyd, за ней приехало такси для поездки в сторону аэропорта. Не в аэропорт — только в ту сторону. Примерно в девяти километрах от центра поездка закончилась на Пивонковой улице.

Хогарт нашёл это место только у самого края городской карты. Так далеко от центра не было ничего, кроме пашни и просёлочных дорог, и всё же Сендлинг, должно быть, что-то искала именно там. Там же она и исчезла.

Ещё одна деталь не давала ему покоя: поездка, за которую Сендлинг расплатилась кредитной картой. Такси отвезло её в узкий переулок к югу от Йозефова, между берегом Влтавы и Старым городом, неподалёку от отеля, — на Бернардигассе.

Почему именно эту поездку она оплатила картой? Уж точно не потому, что у неё кончились наличные: на следующий вечер за такси в сторону аэропорта она расплатилась купюрами. Возможно, хотела зафиксировать этот маршрут — оставить, так сказать, свидетельство для потомков. Быть может, это был её способ прятать сообщения в батарейном отсеке пульта.

Так или иначе, теперь у него было два места, где имело смысл продолжить поиски: Пивонкова улица за городом и Бернардигассе у Йозефова.

В это время года по вечерам быстро холодало. К тому же от Влтавы тянуло влажным ветром. Засунув руки в карманы пальто, Хогарт вышел из отеля и через Старый город направился к Бернардигассе.

По дороге ему попадались кукольные театры и маленькие сцены, тесно лепившиеся друг к другу в артистическом квартале. «Cabinet Bizarre» предлагал «Фауста» Гёте в виде театра теней — с неоновым светом и визуальными эффектами. Другие афиши и витринные фотографии зазывали на «Laterna Magika» или на представление мистического «Circo Magico». В «Black Light Theatre» шли кукольные спектакли с оптическими иллюзиями.

На тесном помосте, отведённом актёрам, оставалось только прибегать к иллюзиям, чтобы зачаровать публику, — и пражские артисты были в этом мастерами.

Узкие боковые улочки с многочисленными театральными подмостками и крошечными кинозалами Хогарт живо помнил ещё с прошлого приезда в Прагу. Тогда он часто ходил в чешские артхаусные кинотеатры — не столько ради фильмов, сколько ради неповторимой атмосферы скрипучих откидных кресел, чёрных бархатных занавесей и мерцающих проекторов.

Возможно, отсюда и взялась его любовь к старой чёрно-белой классике, которая раскрывалась в полную силу не на DVD, а только на настоящей киноплёнке. Изображение должно было мерцать, звук — шуршать и царапать ухо. Только тогда всё становилось подлинным: как и сам фильм, киноплёнка тоже рассказывала свою историю.

Погружённый в воспоминания, он дошёл до Йозефова. Кованые уличные фонари напомнили ему Вену — как и многое здесь, они были наследием монархии. Туристов можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Да и на что здесь было смотреть, кроме ветхих подъездов и вмурованных в тротуар мозаик, которые, казалось, никогда не реставрировали? Этот квартал с узкими переулками, булыжной мостовой, витиеватыми фасадами и тесными площадями выглядел забытым гетто.

То и дело из тёмных ниш, из-за мусорных баков или ржавых почтовых ящиков выглядывали любопытные лица. Из задних дворов тянуло гнилой зеленью, и этот запах напомнил Хогарту бедные кварталы Вены, где он вырос.

С этим неразрывно связывалась и память об отце — тонком, умном человеке, к которому Хогарт всегда испытывал уважение. Но вместе с тем отец был доверчивым дураком: он продолжал верить в хорошее в людях даже тогда, когда партнёры уже почти открыто его обманывали, — до тех пор, пока его бакалейная лавка окончательно не обанкротилась.

Потом выяснилось, что жена ему изменяет, а довеском последовал катастрофический развод. Довольно много для девятилетнего мальчишки, который, в отличие от отца, очень рано научился никому не доверять.

С тех пор Хогарт не раз спрашивал себя, не засел ли финансовый крах старика у него так глубоко в костях, что именно поэтому он стал страховым детективом. Не сводилось ли всё к желанию ловить мошенников, которые обводят других вокруг пальца? Может быть, своей работой он пытался исправить то, чему в юности не сумел помешать: иногда правду скрывают — и она так никогда и не выходит на свет.

Уличный фонарь замигал. Пахло конским навозом. Судя по плакату на углу дома, здесь за пятьсот крон можно было заказать прогулку в экипаже по маршруту Кафки или Голема. Значит, ночные экскурсии по старой Праге всё ещё существовали.

Дважды путь Хогарта пролегал под сводчатым виадуком, сквозь брюхо дома, пока он не вышел во двор, в дальнем конце которого косой проход вёл к следующей боковой улице. Там ему почудился отдалённый, гулкий стук копыт по булыжнику, доносившийся через лабиринт каменных стен.

В тот же миг в конце переулка, громыхая, проехал фиакр. Пассажирская кабина была пуста, а кучер свесился на козлах, словно спящий.

За следующим поворотом Хогарт наконец вышел на Бернардигассе. Трудно было поверить, но она оказалась ещё уже: между покосившимися стенами домов никакая карета уже точно не прошла бы.

Что же Сендлинг здесь понадобилось?

Уж точно не ностальгическая прогулка ради старых патрицианских домов: «У аиста», «У лошадиной ноги», «У золотого единорога», «У холодного пристанища» или «У каменного колокола». Ржавые медные таблички висели над заведениями, где давно уже не бывало гостей: двери и окна были заколочены досками.

Похоже, теперь эти дома служили другой цели. В подъездах торчали бродяги, у стен стояли статные цыганки с накрашенными веками; их смех обрывался, едва они замечали Хогарта. Женщины толкали друг друга локтями и кивали ему. Вокруг зашептались.