Черная дама (ЛП), стр. 29

Насколько он знал о еврейской мистике, этот философ, посвящённый в тайны каббалы, много сотен лет назад создал из глины искусственного человека — гомункула, жуткое создание, в котором Хогарт не находил ничего привлекательного.

По ту сторону арки простиралось кладбище гетто, которое с прошлого посещения запомнилось Хогарту куда более просторным. Сегодня оно казалось маленьким и неприметным.

Вся территория была окружена синагогами, такими же древними на вид, как и сами надгробия. Поскольку расширять кладбище было нельзя, на протяжении веков поверх старых могил просто насыпали новую землю. В некоторых местах один над другим лежало до двенадцати слоёв, отчего и возник этот причудливый холмистый ландшафт, густо покрытый тысячами надгробий.

В тени деревьев мраморные плиты походили на книги из рухнувшей библиотеки: одни ещё наполовину торчали наружу, другие почти полностью ушли в землю. Многие со временем повалились, выломались из почвы, как гнилые пни, оставив впадины, где переплетались дикие корни.

Хогарт последовал за Ивоной по гравийным дорожкам, ограждённым канатами. Увидев на надгробиях надписи — частью немецкие, частью на иврите, — он почувствовал себя чужаком в мире тех, кто давным-давно умер.

К тому же ему чудилось, будто он ощущает магию этого места: ветер проносился над холмами и поднимал листву, заставляя её кружиться над могилами, точно столбы.

Ивона указала на место упокоения рабби Лёва, самый большой мавзолей в центре кладбища.

— Вон там Веселы с женой, — сказала она. — Только не пугайтесь Эугении. Она не такая кусачая, как выглядит.

Веселы был высоким, но на вид хрупким мужчиной лет семидесяти, в сером стёганом пальто. На затылке у него сидела плоская круглая шапочка. Он беседовал с маленькой круглой женщиной рядом.

Хогарт не мог сказать, кусачий у неё вид или нет: лицо скрывала дамская шляпка с чёрной вуалью. Во всяком случае, своим чёрным пальто она лишь сгущала меланхолию этого места.

В этот миг Веселы наклонился к основанию мавзолея, чтобы вложить сложенный листок в щель между камнями, — пожелания, обращённые к рабби.

Хогарт предчувствовал: склонить этого человека к сотрудничеству будет непросто.

— Веселы коммунист? — спросил он.

Ивона схватила его за руку.

— Вы с ума сошли? Совсем наоборот! За поведение, критическое по отношению к режиму, во время Пражской весны, в августе шестьдесят девятого, его посадили на полтора года. Хотя он входил в пятнадцать лучших шахматистов мира, турниры с его участием бойкотировали советские игроки. Прошло двадцать лет, прежде чем в Чехии его реабилитировали. И если не хотите его оскорбить, уберите эту брошюрку: он сам написал несколько книг о шахматах.

По одной из гравийных дорожек они приблизились к паре. Хогарт спрятал руководство в карман пальто.

— Ему семьдесят два, — шепнула Ивона, прежде чем они подошли к Веселы. — Говорите громко… Шалом, Иеронимус!

Старик медленно повернул голову. При виде Ивоны его водянистые глаза засветились.

— Шалом, дорогая моя, — сказал он по-немецки, но с идишским акцентом.

Он выпрямился, сердечно обнял её и поцеловал в щёку.

— Павел говорил, что сегодня мы встретимся с вами здесь. Это ваш друг?

Веселы окинул Хогарта взглядом. Вдруг его кустистые брови сошлись в одну густую линию.

— Здесь мало места, — произнёс он. — И всё же уже тысячу лет мёртвые одного народа теснятся здесь.

Веселы сунул руку в карман пальто и протянул Хогарту шапочку, такую же, как была на нём самом.

— Наденьте эту кипу, мой друг.

Хогарт пристроил шапочку на затылке.

Веселы удовлетворённо улыбнулся.

— Пройдёмся немного. Это ненадолго.

Кивком он велел жене подождать, а сам отошёл вместе с Ивоной и Хогартом.

Когда они проходили мимо надгробия, исписанного свастиками из баллончика, Веселы отвернулся.

— Нам никогда не дадут покоя. Даже здесь, в самом сердце еврейского гетто.

Хогарт удивлённо взглянул на него, и старик это заметил.

— Вас удивляет, что я произношу слово «гетто», — сказал Веселы. — Не ожидал.

— В Венеции шестнадцатого века евреям выделили новый район для проживания, который назывался Getto, — выделили насильно, если быть точным. С тех пор это слово и употребляется в таком смысле. Что у вас с плечом?

— Я… — Хогарт осёкся.

Сегодня он обошёлся без перевязи для руки, и наблюдательность этого человека удивила его ещё сильнее.

— Во время поджога дома Ивоны в меня стреляли.

— Ох, в каком же мире мы живём? — Веселы покачал головой. — Вы спасли девушку?

— Хотел бы я так сказать, но всё было наоборот, — признался Хогарт.

— Это мейдл что надо! — Веселы подмигнул Ивоне, которая шла следом, улыбаясь.

— Какую музыку вы слушаете? — спросил Веселы.

— Вы серьёзно спрашиваете?

— Разумеется. Ну же!

— Дюк Эллингтон, Мадди Уотерс, Джон Ли Хукер… — начал перечислять Хогарт, но тут же умолк, увидев мученическое выражение на лице собеседника.

— Прошу вас! Пощадите меня, — взмолился Веселы. — Когда я говорю «музыка», я имею в виду музыку. Я говорю о классике, молодой человек! Не докучайте мне этим новомодным грохотом. Я хочу знать только одно: вы скорее на стороне Вагнера и Бетховена или вам ближе Моцарт и Вивальди?

Джон Ли Хукер — «новомодный»?

Но Хогарт не хотел зря раздражать старика.

— «Влтава» Сметаны — прекрасная вещь, — наконец произнёс он.

Больше ему ничего в голову не пришло.

— Молодой человек… — Веселы положил руку Хогарту на плечо. — Лжёте вы не слишком хорошо, но, думаю, не всё в вас окончательно пропало. Сын сказал мне, что вы хотели со мной поговорить. Итак, чем могу помочь?

Похоже, лёд между ними был сломан: Веселы слушал внимательно, когда Хогарт начал рассказывать об их расследовании. Впрочем, о серии убийств пришлось говорить недолго.

Как печатник и наборщик на пенсии — так Веселы называл себя сам, — он каждое утро ходил в кофейню и там внимательно читал дневную прессу, где уже несколько месяцев почти в каждом выпуске писали об этих преступлениях.

Лишь когда Хогарт упомянул загадочные места обнаружения тел, чёрные и белые платки, пары букв, вырезанные на трупах, и очевидную связь с шахматами, Веселы насторожился.

— Двое убийц хотят передать некое послание. Если мы выясним, в чём оно состоит, то станем на шаг ближе к их поимке, — закончил Хогарт.

— Ах, значит, убийц двое?

Тут в разговор вступила Ивона.

— Полиция пока держит эту информацию в тайне. Мы считаем, что оба преступника играют друг против друга и при этом воплощают взятие вражеских фигур буквально.

По тому, как Ивона произнесла это объяснение, Хогарт понял: сама она не до конца убеждена в этой теории. И чем дольше он излагал Веселы свою мысль о закодированных шахматных рядах и ходах, тем глупее она казалась ему самому.

Веселы ни разу не перебил Хогарта и, слушая, шёл всё медленнее, пока наконец не остановился, чтобы набить трубку. Выпустив первое облако табачного дыма, он возразил:

— Почему вашим двум убийцам вздумалось использовать именно немецкие сокращения?

Тот же вопрос уже задавала ему Ивона.

— Если бы я это знал, меня бы здесь не было, — признался он.

Веселы кивнул.

— Понимаю. Кроме того, BA и DA звучат не слишком профессионально. Правильные сокращения фигур выглядят иначе. С другой стороны, у шахмат в Праге давняя традиция. В кафе «Радецкий» Кафка, Брод и Верфель когда-то встречались не только для того, чтобы пить кофе или читать стихи, но и чтобы играть в шахматы.

Он затянулся трубкой, от которой тянулся сладковатый мятный запах.

— Если в лице этих убийц мы действительно имеем дело с шахматистами, поймать их будет нелегко.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, шахматы учат логике, фантазии, самодисциплине и решимости. Тот, кто в совершенстве владеет игрой, привык не совершать ошибок. Понимаете, к чему я клоню? Шахматы тренируют не только мышление, но и изобретательность. Ведь всюду, где мы пользуемся разумом, нам необходим разработанный метод достижения цели… Это не моё, это Лейбниц.