Черная дама (ЛП), стр. 18

Плечо болело, но, поскольку швы всё равно должны были рассосаться сами, на контрольный осмотр в больницу он решил пойти уже в Вене. Побрившись, приняв душ под тепловатой водой и заново перевязав шов, он снова почувствовал себя более или менее сносно.

Когда он включил радио, проснулась и Ивона. В отличие от него, по утрам она была невыносима, и жизненные силы начали возвращаться к ней только за завтраком, в камбузе. Вымыв и убрав посуду, они отправились в Национальную галерею.

На Градчанах, этом примерно семидесятиметровом скальном массиве у излучины Влтавы, Пражский Град, видимый издалека, царил над центром города. Даже без туристического проспекта и несмотря на туман, который рассеивался медленно, Хогарт понял: каждое столетие оставило здесь свой след, чтобы замок стал тем, чем был теперь, — собранием самых разных культурных эпох.

Пока они поднимались, Ивона несколько раз говорила по мобильнику, который раздобыл ей Йиржи, с уголовной полицией и страховой компанией: с её ущербом от пожара далеко ещё не всё было улажено.

Около десяти, запыхавшись, они добрались до Градчан. Вход обрамляли две почерневшие от дождя мраморные скульптуры; по мере приближения они постепенно проступали из тумана. За ними тянулись замковые дворы, где находились резиденция президента Чехии, несколько дворцов, базилик и капелл с выставочными залами, соединённые между собой узкими переулками.

Посреди самого большого двора в туманную пелену вонзался шпиль огромного собора Святого Вита. Грязный брезент строительных лесов трепало ветром, и большую мозаику на башне можно было разглядеть лишь отчасти. У ворот боковых крыльев — вероятно, из-за сырой погоды — толпилась всего горстка туристов.

К тому же на дверных ручках повсюду висела одна и та же многоязычная табличка: «Закрыто на ремонт». Хогарта это вполне устраивало. В поисках нужного крыла Национальной галереи они в этом лабиринте из живых изгородей и гравийных дорожек и так ещё успеют стереть ноги.

С вращающейся стойки они взяли проспект и выяснили, что в Штернбергском дворце выставлено около семидесяти картин Гойи, Рембрандта и Рубенса. Туда им и нужно было попасть. Сделав круг, они наконец вышли на Градчанскую площадь и нашли дворец — внушительное здание с высокими окнами и затейливым фасадом.

Ивона обменялась парой слов с дамой в кассе, и их пропустили без билетов.

Как во всяком старом музейном здании, здесь пахло известью и паркетом. Обилие многовековых, тяжёлых, запылённых картин вызывало у Хогарта неприятную муть под ложечкой. Ещё ребёнком он не любил музеи, школьные экскурсии туда чаще всего прогуливал и вместо них ходил на утренние сеансы в кино.

Через вестибюль он прошёл к большой лестнице, рядом с которой висело «Мученичество святого Себастьяна» Октавиана. В тело обнажённого юноши в набедренной повязке, с длинными чёрными локонами, было вонзено бесчисленное множество стрел. И всё же он милостиво улыбался, словно точно знал: его судьба служит высшему смыслу.

Ограждение не позволяло Хогарту прикоснуться к картине. Потемневший, испещрённый многочисленными трещинами масляный слой на доске размером два на три метра был столь ценен лишь потому, что Октавиан почти четыреста лет назад нанёс его на дерево.

Хогарт не был знатоком искусства, и всё же эта картина — как и портреты двенадцати апостолов — чем-то его завораживала. Каким-то образом Октавиану удавалось писать свежие, живые, почти объёмные характеры. Рядом с полотном табличка музейной дирекции сообщала, что выставка к 365-й годовщине смерти Октавиана отложена на неопределённый срок.

Хогарт огляделся в поисках одного из смотрителей, следивших, чтобы посетители не подходили к картинам слишком близко. Его взгляд остановился на мужчине лет шестидесяти. Нагрудная табличка называла его Яном Прикопой.

Судя по всему, густую бороду Прикопа отрастил, чтобы скрыть большую родинку: та просвечивала сквозь волосы рядом с крылом носа. Хогарт прикинул, что до пенсии ему осталось недолго. Впрочем, с небритым подбородком, фуражкой и поношенной синей формой он выглядел так, будто давно вышел на покой. На такой работе уж точно никто не надрывался до смерти.

Ивона объяснила смотрителю, что их интересует, и, когда Хогарт сунул тому в карман две тысячи крон, Прикопа повёл их на второй этаж. Табличка и жёлтая пластиковая лента перекрывали вход в отдалённое пустующее боковое крыло. Судя по металлическим лесам и вёдрам с краской на разостланной плёнке, ремонт должен был начаться вот-вот.

Прикопа первым перешагнул через ленту. Хогарт и Ивона последовали за ним.

За поворотом штукатурка на стенах стала почти сплошь чёрной. Карнизы обуглились, как и деревянная лепнина на потолке, а осколки лампочек из люстры всё ещё покрывали пол — мозаику из сгоревших кусочков паркета. Разбитое оконное стекло было заклеено лишь плёнкой, и по коридору гулял холодный сквозняк.

Смотритель объяснил, что пожар, несмотря на запрет курения, вероятнее всего, начался из-за окурка, который поджёг приставной столик с проспектами.

К тому моменту последние посетители уже покинули галерею, поэтому никто не заметил, как огонь за считаные минуты распространился по крылу. Хогарт понимал не всё, но остальное мог восстановить по жестам Прикопы.

Невольно он поднял глаза к потолку. Там была уничтоженная огнём камера наблюдения, но пожарного извещателя уже не было. Лишь два отверстия с обугленными дюбелями указывали на то, что кто-то снял датчик. Очевидно, ещё до пожара: наверху не осталось никаких следов расплавленного пластика, а круглое пятно на потолке было закопчено так же, как и всё вокруг.

В пожарах Хогарт разбирался не лучше, чем в живописи, однако это слишком явно походило на плохо инсценированный поджог.

Он двинулся дальше по коридору. Глубокие чёрные прямоугольники на стенах обозначали контуры картин, уничтоженных огнём. Деревянные рамы словно вплавились в кладку, увековечив себя там до той поры, пока не явятся первые рабочие с тачкой раствора.

Хогарт насчитал ровно тринадцать таких мест. Но что-то здесь не сходилось. Александра Сендлинг поняла, что именно. Хогарт тоже это чувствовал.

Он поспешно вытащил из кармана пальто буклет выставки Октавиана. Глядя на репродукции, он вспомнил слова Кольшмида: «Только не разочаруйтесь: картины примерно шестьдесят на семьдесят сантиметров, то есть лишь чуть больше “Моны Лизы”».

Конечно. Вот оно.

Не нужно быть искусствоведом, чтобы понять: размеры сгоревших картин не совпадали с размерами оригиналов. По оценке Хогарта, закопчённые пятна на стенах соответствовали уменьшенной версии полотен Октавиана.

Кто-то — и уж наверняка не профессионал — перед пожаром заменил оригиналы более узкими и, главное, более короткими копиями. Остатки обугленных картин находились в химической лаборатории, куда Сендлинг ездила на такси. Туда можно было уже не ехать. Что сгоревшие картины были подделками, он и так знал.

Только где оригиналы?

Хогарт указал на потолок.

— Что записала камера? — спросил он по-чешски.

— Пфф! — Прикопа пренебрежительно махнул рукой.

Камера, объяснил он, была полностью уничтожена пожаром. Мало того, видеокассета закончилась прямо перед началом пожара, а новую вставить забыли.

Какое совпадение.

Хогарт посмотрел на противопожарную дверь в конце коридора.

— Куда она ведёт?

— Через лестницу на задний двор.

— В тот вечер дверь была открыта?

— Она всегда заперта.

— Можно взглянуть на лестницу?

— У меня нет ключа.

Хогарт кивнул.

— Разумеется.

Вор должен был пронести подделки через эту дверь на второй этаж и заменить ими оригиналы. Почти наверняка во дворе стоял фургон — иначе провернуть аферу было бы едва ли возможно. Несомненно, вор был своим: кто-то, возможно работавший в галерее, имевший ключ от этой двери и знавший, когда меняют кассеты в камерах наблюдения.

Хогарт достал из кармана уже измятое фото Александры Сендлинг.