Развод на спор (СИ), стр. 33

Марк словно теряет контроль. Он входит в меня резко, яростно, с напором, от которого перехватывает дыхание.

Грубо. Почти жестоко. Вбивает в меня себя на полной скорости, снова и снова, как будто хочет выбить из меня все страхи, всю тревогу, всю недосказанность.

Я не выдерживаю.

Кончаю быстро, в крике, в изломе тела, выгибаясь под ним дугой.

Ногтями цепляю его спину, ощущая под ладонями напряжённые мышцы.

Подстраиваюсь под каждый толчок, под его бешеный ритм, и у меня внутри крутит от сладкой боли, от этого остро-сладкого ощущения, будто на грани срыва.

Он переворачивается — движение сильное, резкое, как и он сам.

И я оказываюсь сверху.

Сажусь, ловлю равновесие и начинаю двигаться, скользя по всей длине его члена, вбирая в себя каждый сантиметр, с наслаждением, с хриплым стоном.

Боже, как же это хорошо.

Как же прекрасно быть с ним, быть его.

Он поднимается ко мне, ловит губами мой сосок — всасывает глубоко, почти болезненно.

Другую грудь удерживает в пальцах — шершавых, горячих, требовательных.

Вдруг резко тянет меня к себе, вжимает в грудь, и, удерживая, снова двигается — снизу вверх, резко, мощно.

Он вшатывает в меня себя с такой силой, что всё внутри дрожит, течёт, захлёбывается.

Тело не выдерживает — я снова кричу, в хриплом восторге, как будто в этот момент из меня выходит всё.

Он рычит — низко, глухо — и кончает, глубоко, сотрясаясь всем телом, заполняя меня изнутри тёплой волной.

Мы замираем.

Я улыбаюсь, не открывая глаз.

Дыхание сбито, но сердце стучит ровно.

— Никакой романтики, — шепчу, всё ещё на нём, лениво, почти сонно.

— Ладно, в следующий раз будет двухчасовая прелюдия, — отвечает он с усмешкой, ладонью поглаживая мою спину.

— Ой, нет. Боюсь, твой шершавый язык что-нибудь мне сотрёт.

— Что это он у меня шершавый? У Артемия другой?

— Господи, нашёл тоже, к кому ревновать. Если уж ревновать, то к молодому, горячему телу одного из твоих учеников.

— Сучка, — хохочет Марк.

Я смеюсь, целую его в губы и слезаю с него, почти играючи убегаю в душ.

Там, под горячими струями, пою — громко, счастливо.

Чувствую, как по телу растекается прилив сил, как будто только что заново родилась.

Сегодня, может, наконец разберу гардеробную.

Давно хочу выкинуть всё старьё.

Выхожу из душа, тело тёплое, влажное, волосы ещё капают на плечи.

А Марк — снова дрыхнет.

Растянулся на кровати, раскинув руки, один носок всё ещё на ноге. Улыбается во сне, как мальчишка.

— Завтрак?

— Да. И минералочки, — бормочет, не открывая глаз.

— Алкаш, — смеюсь, щекочу его по ноге. Он дёргается, но не просыпается.

Беру телефон, иду на кухню.

Ставлю его на зарядку, щёлкаю радио.

Из динамиков льётся что-то лёгкое, джазовое — ни о чём, но приятно.

Открываю холодильник, достаю творог, нарезаю фрукты.

Всё делаю быстро, ловко — руки заняты, а внутри распирает хорошее настроение.

Настоящее, редкое.

Секс по утрам действительно бодрит.

Ни один фитнес не сравнится — ни по эффекту, ни по удовольствию.

Я даже пританцовываю между плитой и столом — чуть, плечами, бёдрами.

Смеюсь себе под нос.

Вот она, счастливая жена.

Вдруг сквозь радио пробивается звонок.

Номер знакомый. Артемий.

Моментально перестаю двигаться.

Экран светится его именем, и внутри что-то подсказывает — взять.

Сейчас я заставлю его извиняться, гада такого.

— Даш, привет. Извини, трубку не смог вчера взять.

— Сволочь ты, Тёмка. И мужа моего спаиваешь.

— Да, грешен. Каюсь.

— А за свои провокации не хочешь покаяться?

— Какие провокации?

— Насчёт моей груди… и что ты там ещё наговорил Марку?

Пауза. Он хмыкает.

— Привёл его в тонус. Да мы коротко поговорили о тебе.

Я потом спать ушёл, а они с Ксюхой остались бухать дальше.

Миг.

И я будто выпадаю из собственного тела.

Отклеиваюсь от того места, где стою, и смотрю на себя со стороны —

на застывшую улыбку,

на пальцы, судорожно сжимающие край столешницы,

на лицо с закрытыми глазами.

Открываю их. Возвращаюсь.

В кухню.

В утро.

В реальность.

Туда, где мой муж соврал.

— Даш, ты тут? — спрашивает Артемий.

Глава 26.1

— Конечно. Ты прям там спал?

— Ну да, в комнате отдыха.

— А Марк?

— Ну, он на диване валялся, когда я его разбудил.

— А Ксюшу… Ксюшу-то до дома довезли?

— Ну Марк довез, конечно. Я прямо отсюда к матери поехал. Она, кстати, привет тебе передаёт. Помнит тебя.

— Я тоже помню. Привет ей.

— Так, может, в гости приедешь, поздороваешься?

— Обязательно, — говорю ровно, настолько ровно, что даже внутри становится пусто.

Его дружелюбный, лёгкий тон, словно ничего не было, словно всё — в порядке, вдруг больно хрустит внутри меня, как тонкие кости под тяжестью. Как пляски на костях моей души.

Спросить?

Да разве он ответит.

А может, я всё себе накрутила.

Может, и правда — ничего не было.

Ну бухали.

Ну плавали.

Ну заснули.

ТОГДА ЗАЧЕМ СОВРАЛ?!

Из кванртиры — шаги.

Марк подходит сзади и вдруг нежно целует меня в шею.

Так неожиданно, что я вздрагиваю — и резко дёргаюсь, инстинктивно отстраняясь.

— Ты чего, малыш? О, минералочка, — радуется, и выпивает всю бутылку залпом.

Потом садится за стол, как ни в чём не бывало. Принимается за фруктовый салат.

Подмигивает мне, а я смотрю на него.

На своего любимого мужчину.

И понимаю, что не узнаю.

Словно в моей квартире — чужак.

Словно в моей жизни — посторонний, которого надо выгнать. Прямо сейчас. А лучше — убить.

— Как вкусно, — говорит он. — То, что нужно, Даш.

Я отворачиваюсь.

Смотрю в сторону кухонной стойки.

На чёртовы ножи.

И в этот момент я понимаю…

Я прекрасно понимаю тех женщин, что сидят в тюрьме из-за любви.

Понимаю, как можно взять и пырнуть двадцать раз.

Если ты любил больше жизни — значит, после предательства эта жизнь не должна существовать.

— А ты чего не ешь? — спрашивает он, и голос у него заботливый, почти весёлый. — Только не говори, что опять на диете. Твоё тело шикарно. И не сравнивай себя со всякими костлявыми малолетками.

— ЗАТКНИСЬ! Заткнись! Заткнись! — срываюсь. — ХВАТИТ ДЕЛАТЬ ВИД, ЧТО НИЧЕГО НЕ БЫЛО!Хватит делать из меня дуру!

Он вздрагивает, но быстро берёт себя в руки.

— Даш…

Я разворачиваюсь, смотрю прямо в его лицо.

Когда-то любимое.

Красивое.

А сейчас — мерзкое, пустое, уродливое.

— Истеришь на пустом месте.

— Было? — спрашиваю я тихо.

Впервые по-настоящему тихо.

И холодно.

— Что было?

Я смахиваю со стола тарелку.

С грохотом она бьётся о стену, рассыпаясь на белые осколки.

— Ксюша там была! — кричу.

Он замирает.

Потом вдруг успокаивается.

Трёт лицо рукой. Усмехается.

Как будто выдохнул.

— Ну… было разок. По пьяни. Зато теперь я точно знаю — лучше тебя никого нет.

Глава 27.

Я не шевелюсь. Даже вдохнуть толком не могу — грудь сдавило так, что кажется, ещё чуть-чуть, и рёбра просто лопнут.

Лучше бы он соврал. Лучше бы врал до последнего, отнекивался, изворачивался, хватал меня за руки, прижимал к себе и шептал в ухо самую сладкую ложь.

А потом — по-тихому уволил бы Ксению, чтобы не всплыл его обман.

Так бы поступил любящий человек. Даже не так — так бы поступил человек, который ценит отношения. Брак длиной в двадцать лет.

Но Марку плевать. Это читается в его расслабленной позе, в небрежном тоне: «Ну, было по пьяне».

И только глаза… его красивые глаза — кричат о панике.

А может, и это я себе придумала. И любовь нашу тоже придумала.