Развод на спор (СИ), стр. 32
— Ты провела с ним ночь? Ты уверена?
— Уверена ли я, что провела ночь с парнем? Вполне.
Сухо, спокойно. Такая взрослая. Такая… чужая.
— Уверена ли ты, что не пожалеешь об этом? Он ведь не самый верный. И вообще...
— Мам, давай я сама буду решать. То время, когда ты ещё могла что-то вложить в меня, закончилось. Дальше я — сама.
Внутри что-то хрустит. Тихо. Как будто сломалась тонкая хрустальная вещица.
— Боже... неужели лишение девственности прочищает мозги?
— Ма-ам…
— Ладно, ладно… Косте привет. Расскажешь потом, как…
— Ма-аам! — теперь почти смех в голосе. Но я знаю — не совсем весёлый.
— Папе тоже привет. Спит ещё?
Я отворачиваюсь. На другой подушке — ни единой вмятины. Ни одного волоска. Ни запаха. Только холод.
— Спит, конечно, — отвечаю быстро, слишком быстро.
Сжимая телефон, чувствую, как внутри поднимается что-то густое, неизбежное.
Как будто всё трещит — но не громко. Нет. Это ещё не взрыв. Это тихий предвестник. Первое, что слышишь перед тем, как дом обрушится: едва слышный хруст несущих стен.
Прощаюсь с дочерью и слышу как вдалеке квартиры открывается входная дверь.
Глава 25.1
Я так и осталась лежать. Все тело налилось свинцом, стало неподвижным и чужим, будто кто-то разом выключил все мышцы. Я слушаю его шаги — медленные, уверенные, — и сжимаю пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Лишь бы не закричать. Лишь бы не показать, как страшно от того, что мой привычный, уютный мир рушится. Как карточный домик, который мы с Марком когда-то построили на обломках его неуверенности, моего безумия и чужого несчастья.
Часть людей из той истории уже нет. Ника умерла. Харитон стал инвалидом. Кирилл десять лет жил в одиночестве. Теперь моя очередь расплачиваться.
Марк появляется в дверях — в том же, в чем я видела его вчера. Спокойно, почти бесшумно стягивает штаны, кофту, носки, остается в одних трусах. Думает, я сплю.
Я принюхиваюсь. От него пахнет кожей, берёзой и жжёной древесиной. Этот запах бьёт в голову, мешает думать.
— О, Дашка, не спишь? — он улыбается, подсовывает руку под меня, вжимается лицом в грудь и выдыхает. Может, мне кажется, но в этом выдохе есть что-то похожее на облегчение.
— Марк… — я должна спросить, иначе сойду с ума. Сложно представить, чтобы после измены он вот так легко лег в постель и прижал меня к себе. Даже душ бы не принял. — Тебя не было всю ночь.
— Ну и что. Первый раз, что ли? — бросает он, даже не глядя.
— Первый, — выдыхаю я, сдерживая дрожь. — Даже если случался какой-то форс-мажор, ты всегда звонил. Или отвечал на звонки. Или Ксюша звонила. Да что угодно… Но не молчание всю ночь.
— Не бурчи, моя булочка. Ты же спала, а не обзванивала морги, значит, не сильно и волновалась.
— Марк! — голос срывается. — Я обзвонила морги. И больницы. Звонила Артемию — он не брал. В полиции сказали, что искать никто не будет, пока не пройдёт три дня.
— Даш, хорош истерить. Башка раскалывается. Есть таблетка?
Я молчу. Просто откидываю его руки — резко, так, что он чуть не теряет равновесие, — и встаю. Каждый шаг до кухни звучит в ушах, как удар. Открываю аптечку, нахожу блистер, выдавливаю одну круглую таблетку в ладонь.
Наливаю воду в стакан. Лёд в горле, дрожь в пальцах. Возвращаюсь. Протягиваю ему.
Он берёт. Сначала смотрит на таблетку, потом на меня. Запрокидывает голову, закидывает её в рот и делает первый глоток. Медленно. Будто специально растягивает момент.
Вижу, как по шее скользит тонкая струйка воды. Как он сглатывает. Ещё один глоток. И ещё. А я всё это время стою над ним, чувствуя, как внутри всё тянется, сжимается, нагревается до предела.
Последний глоток. Стакан в моей руке. Он выдыхает.
И в этот момент я понимаю, что если не сделаю что-то прямо сейчас — меня просто разорвёт.
Остатки воды я выплескиваю ему в лицо.
— Даша! - садится он резко на кровати, стряхивает с лица воду. - Ебанулась?!
— Где ты был?!
— В бане, блядь, с Артемием! — В голосе мужа раздражение, а в глазах насмешка. — Мы жрали водку и говорили о тебе. Я, знаешь ли, охуел слушать, какая ты классная, как достойна большего… и какая у тебя заебательская грудь. Я вот думаю: может, вся эта твоя ревность от чувства вины? Было у тебя с ним?
Глава 26.
— Вы были одни?
— Ловко ты спрыгнула с вопроса, — говорит он спокойно, но я чувствую: под внешней невозмутимостью вскипает раздражение.
— Я просто не собираюсь отвечать на подобную чушь, — бросаю я, отводя взгляд, будто от резкого света.
— То есть моя ревность — чушь, — продолжает он сдержанно, но голос стал чуть глуше, — а твоя…
Я выпрямляюсь. В груди — колючее, сдерживаемое. Досада. Желание оправдаться и одновременно — ударить в ответ.
— Я не признавалась тебе в желании поскакать на другом члене, — произношу чётко, без интонации. — Меня твой устраивает.
Пауза. Глухая. Напряжённая.
Он качает головой.
— Так устраивает, что ты вместо него выбираешь чужие проблемы.
От этих слов внутри всё стягивается в узел. Слишком много слоёв.
Я хочу сказать что-то колкое, резкое, но язык будто прилипает к нёбу. Вместо этого — почти шёпот:
— Марк, просто скажи…
— Мы были одни, — перебивает он. Глухо, резко.
— Жрали водку. Ну и в морду я ему дал — за грязные фантазии о моей жене. Он протягивает вперёд руку, сжимает пальцы в кулак. На костяшках — чёткие садины, свежие. Чуть покрасневшие. — Смотри.
Но в этом спокойствии — боль, усталость, обида и то самое чувство, что мы оба зашли слишком далеко.
У меня как будто гора с плеч.
Лёгкость — почти эйфория — накрывает с головой от самой простой мысли: он просто забухал, а не трахался.
Я улыбаюсь. Даже смеюсь — искренне, с облегчением.
Марк тоже улыбается — и вдруг смеётся в голос.
Раскрывает руки — широко, будто готов меня схватить, прижать, не отпускать.
Я не раздумываю. Прыгаю в его объятия, и он подхватывает меня легко, с каким-то мальчишеским напором, чуть кружит, прижимая к себе.
Губы находят мои. Шепчет, тёплым дыханием касаясь прямо в уголок рта:
— Люблю тебя, Даш. Когда ты уже это поймёшь?
— Наверное, когда мы станем дряхлыми стариками, — смеюсь я, уткнувшись носом в его шею. Он пахнет кожей, табаком, шампунем, и этим лёгким вином, что ещё не выветрилось.
— А Тася, кстати, где? Опять переживать будет из-за ссоры?
— У неё теперь своя личная жизнь и Костя.
— То есть… мы одни?
— Совершенно, — говорю по слогам, медленно, глядя ему в глаза.
И целую. Долго, влажно, глубоко — так, как целуют, когда знаешь: всё можно.
Он разворачивает меня, укладывая спиной к кровати.
Его рука скользит вдоль бедра, ласково, но настойчиво, задирает ночнушку.
Ткань шелестит, и в одно движение я перед ним — обнажённая, открытая, дышащая только им.
Он смотрит. Долго.
Словно впервые.
Словно запоминает, где кончаюсь я, и начинается он.
Потом опускается между моей грудью. Его лицо — у самой кожи.
Губы почти не касаются, но дыхание — горячее, плотное — сходит с ума.
Руки мягко сжимают грудь, пальцы находят соски — чуть сдавливают между подушечками, исследуют. Он действует вдумчиво, медленно, как будто в его ладонях — не тело, а воспоминание, к которому он возвращался слишком долго.
Я не любительница утреннего секса.
Тело обычно просыпается позже, ум сопротивляется.
Но сейчас — всё иначе.
Сейчас — кайф.
От этого странного, дикого контраста: напряжения, которое было… и эйфории, в которую я проваливаюсь.
Мои ноги широко раскрыты, и я принимаю Марка в себя с полным, почти болезненным восторгом.
Мы вместе. Он любит меня. И всё будет хорошо.
Я перестану себя накручивать.
Мы уедем. Мы поедем к морю. Будем трахаться на горячем песке, как безумные, — и солнце, и ветер, и соль на коже.