Развод на спор (СИ), стр. 3

— Нет! Нет… Я не это хотела сказать… — тянусь к ней, но она делает шаг назад. Как от огня. И я вдруг понимаю, как это больно — когда тебя не понимают. Я помню, сколько раз сама это испытывала.

— То есть, — произносит она, почти улыбаясь, — если мужик изменяет, то виновата баба, да? Она слишком гордая, слишком закрытая, слишком настоящая? Значит, если он трусливо хватает яблоки с земли, лишь бы не полезть наверх — это она виновата? Не яблоня, не небо, не он. Она?

— Порой… пока доберёшься, яблоко уже и не нужно, — выдыхаю. И замолкаю.

Сразу.

Как будто по щеке хлестнула сама себя.

— Ага. — Она усмехается. — То есть я должна была дать ему. Просто так. Забить на себя. На свои чувства. На свою гордость. На то, чему ты меня сама учила.

— Во всём нужно знать меру…

— Вот ты и живёшь своей мерой. А кто-то другой — уже крутит с папой. — Последнее слово она режет, как ножом по стеклу. Не кричит. Просто выносит приговор.

— Это ты так думаешь, — шепчу. Никогда в это не поверю.

— Нет, мама. Это ты так живёшь, — бросает она и уходит. Громко. Звук хлопнувшей двери режет воздух. Мне кажется, даже люстра качнулась.

Я остаюсь.

Словно после урагана.

Воздух сгустился, как перед грозой.

И глотать его — невозможно.

Люся заходит, что-то говорит, но я даже не слышу. Молча беру обе чашки чая. Свою и дочери. Выпиваю их подряд. Обжигаюсь, но не морщусь. Хочется выжечь горло, может, тогда боль пройдёт.

Но не проходит.

Потому что сейчас мне нужен не чай.

Мне нужен он.

Марк.

Нужна его пошлая, грубая, нарочито вульгарная фраза.

Что-то вроде: «Ты звонишь, потому что соскучилась по моим пальцам или моему хуевому юмору?»

Нужна его усмешка в трубке, этот хриплый баритон, который держит меня на плаву.

Потому что если это правда…

Если хотя бы часть из этого — правда…

Тогда весь мой мир треснет. Я останусь с осколками. И мне не хватит пальцев, чтобы собрать себя обратно.

Открываю телефон.

Пальцем провожу по фото. Мы втроём.

Я — загорелая, уставшая, но счастливая. Тася — с растрёпанными волосами, в шортах на два размера больше.

Он — с этой своей ухмылкой. Как будто знает наперёд, что мы будем делать ночью.

"Любимый".

Контакт в избранных. Ярлык сердца.

Нажимаю вызов.

Спокойно, Даша.

Сейчас он поднимет трубку.

Скажет что-то мерзкое.

Ты закатишь глаза. Усмехнёшься.

И твой мир снова встанет на место.

Гудок.

Гудок.

Гудок…

Глава 2.

Пока я жду ответа, внутри медленно поднимается паника. Не та, что вырывается наружу криком. А другая — густая, вязкая, скользящая изнутри вверх, по рёбрам, к горлу. Она сжимает изнутри так, будто я снова оказалась там, где уже была. Я хорошо её знаю. Слишком хорошо.

Однажды я уже ему звонила.

И он не ответил.

Это было тогда, в том самом институте, когда я ещё наивно верила, что если тебя целуют — значит, любят. Что если парень говорит, что ты особенная, — это правда, а не фраза из репертуара. Я верила в каждое его слово, в каждую искру в его взгляде.

А потом пришла.

И всё стало ясно.

Наш первый секс.

На экранах.

На мониторах.

На чьём-то ноутбуке, в проекторе лекционной, в чьих-то наушниках. Громкий смех. Сдавленные смешки. Ухмылки. Шепотки. А на экране — я. Голая. Неуклюжая. Та, чья неидеальная грудь, живот были искривлены под неестественным углом.

Я была уверена, что это сделал он. Кто ещё мог? Только один человек был так близко. Только один мог запечатлеть меня с такого ракурса. Только один — мог причинить боль с такой точностью, с таким знанием моих слабых мест.

Марк.

Я верила, что всё было ложью. Что он играл со мной. Что стала частью глупого, подлого спора. Что все его «ты красивая», «мне плевать на размер», «ты сводишь меня с ума» — были лишь наживкой. Средством заставить меня раздвинуть ноги. А потом — выбросить. Пустить по рукам. Выставить посмешищем.

Я ушла.

Заперлась в комнате общаги.

И начала есть.

Я поглощала всё подряд — конфеты, булки, шоколад, сироп. Сначала чтобы заглушить боль. Потом — чтобы уничтожить себя. Медленно, сладко, безвозвратно.

Я лежала на спине, смотрела в потолок и думала, что дальше — нет смысла жить. Что лучше всего — исчезнуть. Больше никто не будет смеяться. Не будет трогать. Не будет говорить «Булочка» с этой мерзкой насмешкой.

Я увидела крюк и шагнула в бездну.

Если бы не он…

Если бы не этот кретин, ввалившийся в комнату, сорвавший замок.

Он спас меня.

Он. Марк.

Родители хотели посадить его, а меня просто запихнули в псих диспансер. А потом… потом всё решилось иначе. Его просто отправили в армию. На целый год. Без звонков. Без писем. Я не знала, где он. Да и не хотела знать, уверенная до конца, что являлась просто частью их спора.

И теперь, глядя на Тасю, слыша её крик, я понимаю её до последнего нервного окончания. Всех этих подростков, что вопят: «Вы нас не понимаете!» — я слышу их не ушами. Я слышу их сердцем. Разбитым. Починенным кое-как. Скрёбками, скотчем и памятью.

Потому что правда в том, что большинство людей живут без боли. Просто плывут по течению. Вяло, без направления, без сопротивления.

Гудок.

Гудок.

Ответь, Марк.

— Алло? — его голос звучит раздражённо, с той самой хрипотцой, от которой у меня до сих пор ломит внутри. Но даже это раздражение… оно успокаивает.

Он ответил.

Он всегда знает, когда нужно ответить. Даже если стоит на краю обрыва и держится одной рукой. — Даш, ты позвонила помолчать? Такой подарок ты могла бы сделать мне на заседании спортивного комитета, когда устраивала истерику из-за несовершеннолетних бойцов.

— Ты эксплуатировал детей, Марк. Я не могу это игнорировать.

— Я даю им шанс вырваться из бедности, — парирует он, пока в трубке гудит ветер. — Это гораздо ценнее, чем твои разговоры по душам.

— Давай не будем принижать мои достижения, — холодно отрезаю. — Не все обязаны заниматься твоим спортом.

— Но всем было бы полезно, — с ухмылкой. Я слышу её даже сквозь гудки машин.

— Ты сейчас на что намекаешь? — голос становится тише. Осторожнее. Потому что он знает, где больно.

— Даша, я дико занят. Давай дома обсудим твои комплексы, когда я тебя раздену и как следует оттрахаю.

Господи. Как он это делает.

Одной фразой стирает всё. Мир, тревоги, ревность.

Остается только тепло между ног, моментальное, острое, как удар тока.

Я сжимаю бёдра. Там всё зудит, будто последний секс был не вчера, а двадцать лет назад — возле его машины, в свете фар, с укусом комара на голой заднице.

Тася напридумывала. Я даже не буду оскорблять марка рассказами об этом.

Серьёзно. Вот как можно изменять в таком режиме? — А на ужин что приготовить? — спрашиваю тихо, будто не для смысла, а просто чтобы его не отпускать.

— Твои титьки, конечно, — фыркает он.

— Марк… — закатываю глаза.

— Я серьёзно. Мечтаю о них с самого утра. Не парься. Я найду, где перекусить. Избавлю тебя от необходимости тыкать в Яндекс Еду.

— Ты мой герой.

— Всё для тебя, любимая.

И тут… голос.

— Марк Владимирович, нас уже ждут, — мягкий, но настойчивый. Женский. Чёрт подери — Ксения.

И её голос вдруг становится триггером. Настоящим. Жёстким. Таким, от которого сжимаются зубы и вспыхивает что-то под сердцем. Даже не от ревности. От неизвестности. От такого ядовитого: А вдруг?

— Всё, Даш. Пора.

— Марк… — не отпускаю. Не могу. Пауза. Вдох. — Скажи... Скажи, что любишь меня.

— Даш, я же… я не один уже, — произносит он, словно оправдываясь. Словно это — объяснение.

А мне плевать. Мне неважно, кто там рядом. Я — не они. Я жена. Я его реальность, а не очередная встреча в блокноте.

— Скажи, — повторяю. Уже не прошу. Требую. Почти приказываю.