Развод на спор (СИ), стр. 12

— Мне пора, Дашуль. Огнисенко не любит выбиваться из расписания.

— Как и ты, — усмехаюсь, стараясь звучать легко, но голос предательски дрожит на последних слогах.

— Как и ты, — повторяет он, чуть опуская подбородок подмигивая, и сразу же уходит в сторону ресторана. Спина ровная, шаг уверенный. Всё по плану. Как всегда.

Я смотрю ему вслед — и вдруг, резко, почти на автомате, зову:

— Артемий!

Он оборачивается, останавливается у самой двери.

— В субботу устраиваю ужин для своих. Ты обязательно должен быть.

Он удивлённо моргает. Чуть приподнимает брови, задерживает взгляд. Невольно поправляю пиджак, надеясь, что он такой же отглаженный как утром. Потом Артемий хмыкает.

— Последний раз я был у вас в гостях на твоё сорокалетие.

— Ну вот, мог бы и не вспоминать мой возраст.

— Поверь, Дашенька, тебя возраст делает только лучше.

Он произносит это спокойно, но голос у него становится чуть ниже, бархатнее. Он смотрит прямо в глаза — без тени иронии.

— Скажешь тоже, — выдыхаю, чуть отводя взгляд, словно боясь, что он прочтёт лишнее в моих зрачках.

— Не в моих привычках врать тебе, — бросает он тихо, без нажима. И именно этим тонким спокойствием он и выбивает у меня почву из-под ног.

— Знаю. Иди, а то прокурор тебе срок впаяет, — улыбаюсь снова, на этот раз уже мягко, почти с теплом.

Он смеётся. Ему это идёт.

И исчезает в дверях ресторана, оставляя после себя лёгкий запах дорогого парфюма и странную, острую пустоту где-то под рёбрами.

Я вздыхаю, только сейчас осознавая, что ни с того ни с сего решила устроить ужин. Настоящий вечер для своих.

Только вот одна деталь — Ксения тоже обязательно должна быть на этом ужине.

Сажусь в машину, закрываю дверь — и несколько секунд просто сижу, прижавшись затылком к подголовнику. Пространство наполняется тишиной, только снаружи шумит город.

Достаю телефон. Долго смотрю на её контакт. И на аватарку.

Она в одном купальнике, дерзком, демонстрирующем ее идеальную фигуру. В шлеме. На мотоцикле.

Касаюсь её статуса в мессенджере.

И замираю.

На экране — Савва. Второй «сын» Марка. Названный.

Он сидит на мотоцикле Ксении, держит ее за талию и снимает видео. Они мчат по ночной Москве, и в этом кадре есть всё: драйв, ветер, свобода, звук мотора, который пробирает до мурашек.

Красивый мальчик. Чёрт возьми, очень красивый. Особенно в моменты яростного боя. Чем – то Марка напоминает в молодости, когда я тайком бегала на его бои и знала каждую деталь его тела, его лица. И Савва такой же. Светловолосый. Дерзкий.

Я не раз показывала его Тасе. Но она ненавидит боксером. Всех. И особенно — Тагира.

Ревность.

Вот корень всего зла, что творят люди.

И Тася в ней увязла. И я.

Ревность делает нас нерациональными, слепыми. Такой же стала я, когда в момент решила созвать всех на ужин.

Я, наконец, нажимаю на вызов и задерживаю дыхание, ожидая, когда Ксения ответит. Палец чуть дрожит, будто звонок — это прыжок в ледяную воду.

Сегодня утром она звонила Марку, сообщала о важной встрече — и он уехал. Обычно я его провожаю, целую в щёку, глажу по плечу.

А сегодня…

Сегодня я притворилась спящей. Зажмурилась, затаилась под одеялом, как будто от этого зависела моя психическое равновесие.

Я с ума сойду от этих подозрений. От своих собственных мыслей.

— Алло, Даш? Марк на встрече, если что, — отвечает она бодро. Голос звонкий, ни капли неловкости.

— Да пусть работает. Я тут устраиваю ужин в субботу. Буду рада тебя видеть.

Пауза. Такая короткая, но я слышу в ней: удивление, прищур, быструю оценку ситуации.

— Ого, а повод?

— Да так, давно не встречались все вместе. Соскучилась.

Я закрываю глаза, откидываюсь затылком на подголовник.

И когда я так врать научилась? И главное — зачем? Потому что не могу иначе. Потому что не хочу жить во лжи. Однажды иллюзия мне очень дорого обошлась.

— О, Марк мне ничего не говорил. Но я только за. Люблю вечеринки. В монополию будем играть?

— Конечно. Тогда в шесть?

— Супер, ну давайте, работайте, — прощаюсь, и голос её исчезает, как будто выдернули наушник из уха.

Я бросаю телефон на сиденье, смотрю в лобовое стекло.

Ну и ладно.

Собирала же раньше гостей. На дни рождения. На Новый год. Особенно в те времена, когда не работала в администрации. Когда могла позволить себе печь пироги с утра, развешивать гирлянды, выжимать апельсины вручную.

А потом работа затянула. Всё закрутила.

Но ведь можно вернуть. Пора возвращать.

Входящий звонок заставляет меня вздрогнуть. Телефон мигает на экране, как вспышка тревоги.

Марк.

Сердце дергается, как будто его кто-то рванул за ниточку.

Блин. Как-то быстро у них «дела» закончились.

Если вообще были эти дела.

Глава 10.

Наверное, впервые за много лет я не беру трубку не потому, что занята, а потому что просто не хочу слышать его голос.

Не хочу отвечать на его вопросы. Не хочу оправдываться.

Потому что я прекрасно знаю — стоит ему задать прямой вопрос, я не смогу соврать

Поэтому я не беру трубку..

Просто кладу телефон экраном вниз и вливаюсь в липкий, вязкий поток пробок. Машины ползут медленно, будто в меду. Горячее солнце отражается от капотов, воздух дрожит над асфальтом.

Не думай про Марка. Не думай про Ксению. Сосредоточься.

Дела, только дела.

Притормаживаю у перекрёстка, вбираю в себя ритм мегаполиса — раздражённые сигналы, рваное дыхание кондиционера, чужие лица в окнах соседних машин.

Потолкавшись в обеденных пробках, я наконец выезжаю за пределы центра — улицы становятся шире, воздух чище, дома ниже. Тут уже начинается другой город.

Я приезжаю к Ахмедовым.

Подъезд с облупленной краской, запах влажного дерева. Удивительно, как этот дом еще не снесли, хотя вокруг уже полно многоэтажек.

Дверь открывает Мадина — худая, с тенью недосыпа под глазами, но с улыбкой. Словно надеялась на мой приход. Приглашает на кухню.

В углу у стола сидит Исмаил, отец семейства. Широкий, с тяжёлым взглядом, в вытянутом трико и майке без рукавов. От него пахнет табаком, потом и чем-то прелым. Он не встаёт. Просто смотрит, будто оценивает, как будто я уже лишняя.

Семья сложная. Шесть детей — и почти все уже стоят на учёте.

Живут в условиях, которые сложно назвать благополучными: облупленные стены, крошечная кухня, где вечно греется один и тот же суп.

Служба опеки не торопится вмешиваться. Слишком сложно. Депортировать — проще. Но если Мадина останется с ним там, без защиты, без закона, без даже слабого контроля… она не выживет.

— Ну что вы сказать нам? Депортировать нас? — хрипит Исмаил, не сводя с меня взгляда. Мадина ставит передо мной чай, и я из вежливости делаю глоток.

— Нет, — сразу качаю головой. Слишком резко, даже сама пугаюсь своего тона. — Есть несколько вариантов. Но мне нужно поговорить с Ильясом.

— Со мной говорить. Я хозяин.

Он говорит это, как бьет наотмашь. Я вижу, как напрягается Мадина, её плечи будто втягиваются внутрь. Она боится. И я чувствую — в этом доме никто не говорит без разрешения.

— При всём уважении, но даже ваши побои не смогли ограничить общение молодых людей.

Он фыркает и вдруг взрывается криком — так громко, что стеклянные створки кухонного шкафа звенят от напряжения. Его голос будто удар — не по ушам, а по воздуху, по самому пространству.

Я не понимаю их языка, но по интонации легко угадываются угрозы.

Мадина резко сжимается, будто внутри неё кто-то выключил свет. Плечи приподнимаются, взгляд уходит в пол. Она не женщина — она тень в своём же доме.

В этот момент в кухню вбегает девочка с двумя тонкими косичками — Алия. У неё доверчивые глаза, и она уже знает: у меня в сумке всегда припасено что-то вкусное.

Но не успевает она подбежать, как Исмаил рявкает — резко, зло. Девочка вздрагивает, словно её ударили, и с испуганным выражением на лице вприпрыжку уносится обратно. У меня сжимаются пальцы.