Развод на спор (СИ), стр. 13

И это только то, что происходит при посторонних.

Входная дверь скрипит, и в комнату входит Ильяс — сын, из-за которого я когда-то и узнала об этой семье. Мадина была в панике, когда пришла ко мне, попросила помощи.

Обвинение в изнасиловании, заключение под стражу. История сложная. По словам Ильяса — всё было обоюдно.

Девушка — дочь прокурора, к тому моменту уже достигла возраста согласия.

Позже, Наиля Огнетенко и сама подтвердила. Отец пригрозил ей смертью.

Как легко родители бросаются такими словами, когда дети вдруг не оправдывают их ожиданий. Когда делают не тот выбор.

Сам прокурор Эмиль Огнетенко оказался вполне адекватным мужчиной. Взвешенный, разумный.

А вот Марк, наверное, убил бы. И не просто фигурально. Он вчера прямо сказал об этом — хриплым голосом, без улыбки. И я верю, что разбираться бы не стал. Просто пошёл бы и сделал.

Он снова мне звонит. Экран мигает, имя дрожит в воздухе.

На этот раз — я сбрасываю. Спокойно. С чистой совестью.

— Добрый день, Дарья Александровна, — Ильяс здоровается первым.

Его голос ровный, без намёка на акцент. Как и у остальных детей в этой семье — в отличие от родителей. Они родились здесь. Здесь росли. Их язык — не только речь, но и взгляд, походка, жаргон.

Куда они отправятся, если их депортируют? В страну, которую никогда не видели? К чужим? В никуда?

— Что-то решилось?

— Да, — киваю, стараясь говорить мягко, спокойно. — Вас оставят. Обвинения с тебя снимут.

Он почти не реагирует, но я вижу, как у него дёргается скула.

Замечаю крупный кровоподтёк на худой щеке — он старается повернуть голову так, чтобы его не было видно. Но я уже увидела. И внутри всё сжимается.

— Но тебе придётся отказаться от Наили.

Он моргает. Несколько раз. Как будто не сразу понимает, о чём я. А потом — тишина.

— Мы любим друг друга, — говорит он. И это не протест. Это убеждение.

Я киваю.

— Я понимаю.

И правда понимаю. Это та самая любовь, в которую верят до дрожи. До крови. До самоуничтожения.

— Но если ты не послушаешь меня, всю вашу семью депортируют.

Говорю чётко, по слогам.

— Там, за границей, у твоей матери и сестёр не будет защиты от отца. Здесь хоть какой-то закон действует. Там — никого.

А ты отправишься в тюрьму.

Пауза.

— Кто их защитит? Кто защитит Наилю от гнева её отца?

Он дышит тяжело. Напряжение нарастает. Он опускает взгляд в стол. Кулаки сжаты. Вены на руках вздуваются — тонкие, хрупкие, как у подростка.

И он ведь подросток. Просто с лицом, которое слишком много пережило.

— И что мне делать? Просто сдаться?

— Тут я не советчик. Но всё, что зависело от меня — я сделала. Понимаешь? Потом я уже не смогу помочь.

Он молчит. Стиснутые губы, тяжёлое дыхание, злость, которую он не знает, куда деть. Я вижу, как он борется — с собой, с ситуацией, с моей правотой.

— Ты должен мне пообещать…

В этот момент Мадина смотрит на сына — с такой надеждой, будто верит, что он вытащит их всех. Одним словом. Одним отказом.

И он сдается. Молча. Только чуть кивает.

Не знаю, надолго ли его хватит. В молодости всё воспринимается слишком остро. Хотя… разве только в молодости?

Я до сих пор не знаю, как отреагирую, если узнаю, что Марк мне изменил.

Иногда думаю, что спокойно соберу вещи и уйду — у меня есть куда.

А иногда — что сломаю ему жизнь. Просто за то, что сломал мои ожидания.

Смотрю на худое, нервное тело Ильяса. На эти острые плечи, которые слишком рано стали нести слишком многое.

И, чёрт побери, думаю: а может, Марк прав — людям действительно нужно уметь защищать и защищаться.

А мальчишке, который всю жизнь живёт в режиме выживания, — тем более.

— Ильяс, если у тебя будет пару часов в неделю — позвони моему мужу. Он тренирует боксёров. Ну и… организует бои без правил.

— Да я слышал. Но куда мне…

— Ты позвони. Я поговорю, тебя возьмут.

Он смотрит на меня с осторожным сомнением.

— Спасибо вам. Почему вы это для нас делаете?

Я чуть улыбаюсь, уже поднимаясь.

— Потому что когда-то помогли и мне.

Уезжаю из дома Ахмедовых с тяжёлым сердцем.

Пакет с конфетами и печеньем оставляю в прихожей, у самой двери. Надеюсь, дети найдут его раньше отца.

Я уже несколько раз предлагала посадить Исмаила — причина бы нашлась.

Но Мадина стояла на коленях, просила: «не трогайте его».

И я отступала.

Глава 11.

От Ахмедовых еду к Галицыным. Район другой — но такая же окраина, где дома буквально липнут к друг другу.

Лестница пахнет плесенью и чем-то кислым. Когда дверь открывается, меня встречает пьяная мать — еще совсем недавно очень красивая женщина. Высокие скулы, изящные пальцы, тонкая шея. Всё это было когда-то. Теперь — опухшее лицо, под глазами серые тени.

Работала в школе, у детей. Её уволили после истории с дочерью.

Скорее всего, им придётся переезжать — позор не щадит ни хороших квартир, ни старых связей.

— О, администрация пожаловала. Что, из города нас выставите? — голос звучит горько, с ехидцей. Но за ней слышится паника. Боль, которую она прячет за дешёвым алкоголем и сигаретным дымом. Раньше я думала, что и моя мама прячет какую – то боль, но порой люди просто не умеют быть добрыми.

— Можно мне с Антониной поговорить?

— Иди, говори. В спальне её заперла. Видеть не могу.

А ведь говорила — не связывайся с этим ублюдком.

Она разворачивается, покачиваясь, и уходит на кухню. Запах спиртного тянется за ней шлейфом.

Я делаю шаг вглубь квартиры, уже собираюсь дотронуться до ручки двери, ведущей в комнату девочки…

…когда телефон в кармане дрожит.

Марк.

На этот раз беру трубку. И в голову сразу приходит идея.

Скажу, что ужин — идея мамы. Что она мечтает покрасоваться с новым носом. Пластический хирург, подарочный сертификат, «после 60 — жизнь только начинается».

Правдоподобно? Очень.

— Да, Марк, я тут занята немного.

— Чем? Покупаешь накрахмаленные салфетки для ужина?

Зря взяла трубку. Его голос холодный, сдержанный, и я сразу чувствую: он ещё не остыл.

— Нет. Приехала к девочке, которая хотела покончить с собой. Потому что её первый секс сняли на камеру.

Знаю, жестоко.

Давлю туда, где ему больно. Где у него всё ещё ноет и стучит.

Чувство вины всегда с ним. Я знаю, как её разбудить.

— Понятно. Даш, нахер тебе этот ужин?

— Это не мне. Это мама хочет показать чудеса пластической хирургии.

Ты же помнишь — ей недавно нос сделали и морщины убрали.

Пауза. Длиннее обычного. Даже дыхания не слышно.

— Даш, твоя мама считает нашу квартиру лачугой для ночлега и никогда не соберется там ужинать.

Ну да. Неувязочка.

— Это просто ужин.

— Ну да, ну да. Раз просто — я своих балбесов тоже позову.

— Без проблем. Чем больше народу, тем веселее.

— Это говорит мне женщина, которая уже третью годовщину свадьбы отмечает в постели за любимым сериалом, — бросает он.

И отключается. Просто. Без прощания.

Сказал своё последнее слово и ушёл, как обычно.

Как будто так и надо. Как будто всё уже понятно.

Я остаюсь в полумраке прихожей, с телефоном в руке и чувством, будто разговор не закончился — а просто упал в пропасть.

— Я не поняла, вы сюда по телефону, что ли, пришли базарить?! — рявкает мать Тони, и от её голоса звенит в висках.

Я качаю головой, стараясь не сорваться, и толкаю дверь в комнату.

Пусто.

Пустая кровать, мятая простыня, открытая тетрадь на полу с буквой «С» на каждой странице, пахнет пудрой и дешевым лаком для волос.

Слишком тихо.

— Может, в ванной, — бросает мать. — Она часто там сидит.

Мурашки по спине, пальцы леденеют. Что-то не так.

Я шагаю к двери в ванную, толкаю её — заперта.

Сердце будто подвисает в груди.

— Тоня, открой, пожалуйста. Тоня! — стучу, прижимаясь ухом к двери.