Развод на спор (СИ), стр. 11

— Мам, знаешь, то что я днём тебе наговорила… — начинает Тася, и стакан застывает у меня в руке.

Бросаю взгляд на Марка — он ест. Словно ничего не слышит. Не вздрагивает, не комментирует.

— В общем, показалось мне. Папа бы никогда, — тихо добавляет она. И я слышу в её голосе не столько раскаяние, сколько надежду. Её внутренний ребёнок всё ещё хочет верить в отца.

— Давайте уже закроем эту тему. И сегодня. И завтра. И всегда, — почти умоляю, и Тася, к моему удивлению, только кивает, обнимает меня после ужина и убегает к себе.

Я убираю со стола. Одна. Погружаюсь в ритм тарелок, звона посуды, воды — почти медитативно. И в этот момент чувствую, как Марк крадётся ко мне. Его шаги мягкие, как у хищника. Он резко хватает меня за грудь — крепко, нахально.

— Марк! — вскрикиваю, оборачиваясь, в голосе всё — от удивления до почти смеха.

— Ещё напряжена. Хочешь, сам загружу посудомойку?

— О, мой герой! — фыркаю, и, как по щелчку, всё забывается.

Он редко бывает дома, но когда вдруг впрягается в мой быт, предлагает помощь — это почти как… да нет, это и есть удовольствие. Почти такое же, как от секса.

А может, даже глубже.

Ухожу в спальню, принимаю душ. Тёплая вода будто смывает дневную тревогу, но внутри всё ещё зудит нечто несформулированное. Вытираюсь, наношу крем — на лицо плечи, грудь, ноги. Кожа слегка прохладная, скользкая, и в этот момент я будто заново возвращаюсь в своё тело.

Сажусь на кровать, заворачиваясь в халат. Марку же, как всегда, хватает того, чтобы просто умыться и с разбегу рухнуть на свою половину кровати. Только почему-то, глядя на него сейчас, я вновь ловлю себя на мысли: с возрастом он становится только сексуальнее. Эти чуть поседевшие виски, грубые черты, уверенность в движениях…

— Что? — спрашивает он и снова рыщет в ящике в поисках пульта.

— Ничего, просто ты красивый.

— Я знаю.

— Марк! Ты должен был сказать, что я красивее.

— Так посмотри в зеркало, там же всё видно.

— Женщины любят ушами.

— А я думал, они любят, когда им лижут титьки.

— Боже, ну какой же ты придурок, — хохочу я, отворачиваюсь и натягиваю одеяло до подбородка. Хочется и смеяться, и закатить глаза. Всё-таки умудряется, паразит, сбить любую волну тревоги одним грязным шуточным выстрелом.

Он включает телевизор, и спальню тут же заполняет грубый звук ударов, рёв толпы и комментаторский надрыв. Его любимые бои без правил. Я прижимаюсь щекой к подушке, чувствуя, как кровь в жилах чуть замедляется, но всё равно мороз пробегает по спине от этих звуков.

— Так что там с парнями?

— Да, за девками приударили и нарвались на друзей с Ближнего Востока. Но их там вроде как десять было, и мои их раскидали.

— Гордишься?

— Только не начинай про насилие.

— Даже не буду. Просто ты пытался меня убедить, что бокс и бои без правил делают парней спокойными в обычной жизни…

— Ну так они спокойно раскидали десять человек. Никакой агрессии.

Он говорит это спокойно, даже с оттенком гордости, лёжа на спине, одной рукой подложив под голову, а другой лениво перебирая пульт.

— Ну да. А что там Тася? На кого она так?

Поворачиваюсь на бок, подгибаю ногу под себя, прикрываю колени пледом. Мне не нравится, как в последнее время в голосе Таси всё чаще проскальзывает что-то взрывное.

— На Тагира. Никак общий язык найти не могут.

Я играю бровями, чуть прищуриваюсь, будто невинно дразню:

— Так может они...

Но договорить не успеваю — вижу его взгляд. Быстрый, резкий, с колючим отблеском — будто порезалась о стекло.

— Нет. Пусть вон со своими додиками тусуется.

Голос твёрдый, как шершавый металл. Я чувствую, как что-то сжимается у меня в животе — тревожная жилка.

— Почему?

Он резко приподнимается на локтях, мышцы на плечах напрягаются под кожей, голос глухой, сдержанный:

— Потому что если она натворит херню, а она натворит, Тагир или любой из бойцов не будет с ней церемониться. Тогда она окажется в реанимации, а этот парень — в морге, а я — в тюрьме.

Я моргаю, медленно вбирая в себя этот мрак. Сердце стучит чуть громче, чем нужно.

— Этот додик ей изменил.

— Найдёт другого. Мало их, что ли, у неё в универе. Но её мужем точно будет не боксёр.

Он снова откидывается на спину, потирает лицо ладонью, как будто смывает с него разговор.

— Пахнет лицемерием. Ты же адекватный, — напоминаю я. – Хотя и боксер.

— Любой мужик будет адекватным, если его женщина не творит херню. Проблема в том, что "херня" — понятие субъективное, и каждый понимает его по-своему.

Он говорит это уже тише, голос уходит в ленивую сонную вибрацию, а я вдруг чувствую, как между нами на кровати нарастает нечто тяжёлое. Не ссора. Не злость. А то, что остаётся после — тень несказанного.

— Ты никогда не заставляла меня ревновать, никогда не уезжала без причины. Ты вообще тихая домашняя кошечка. На тебя нет причин злиться, и меня это категорически устраивает, — шепчет он сонно, зевает, откидывает планшет и прижимает меня ближе, укладывая руку на мою талию.

Я не сопротивляюсь. Не отстраняюсь. Но и не закрываю глаза. Лежу, чувствуя его дыхание у себя на затылке, тяжесть его руки, ровное сердцебиение за спиной.

А внутри медленно нарастает глухое ощущение: будто это был не комплимент. А приговор.

Не похвала, а объяснение, почему со мной удобно. Безопасно. Привычно.

И мне почему-то хочется выть.

Глава 9.

На следующий день...

— Как встреча с Огнесенко? — Артемий встречает меня у ресторана. Я заглядываю за его спину, но там только водитель.

— Нормально. А что ты тут делаешь?

Он стоит слишком близко. Тепло от его тела доходит до меня сквозь пальто. Пахнет табаком, кожей и чем-то дорогим, тёплым. Таким… надёжным. Как и всегда.

— Переживал. Он человек взрывной, хотел поддержать.

Я моргаю. Сердце делает неловкий скачок.

— Спасибо, конечно, но…

Он всегда помогает — встречу организовать, информацию достать. Но чтобы вот так — приехать, встретить…

— Даш, ты чего напряглась? Я сам планировал с ним встретиться, — смеётся он. Голос лёгкий, чуть насмешливый, но без укола.

Я выдыхаю. Да, конечно. Придумала себе глупостей. Как всегда.

— Мне вот заняться нечем, как только за тебя волноваться, — продолжает он, догоняя, — У тебя вон муж есть.

Слова сказаны легко, но я слышу, как под ними что-то колет.

— Надеюсь, ты больше не ревнуешь к Ксении?

Уголок губ дёргается. Он бросает этот вопрос между делом, будто бы в шутку. А я чувствую, как от него холодеет где-то под рёбрами.

— Нет, — глотаю воздух, будто в горле вдруг стало тесно. Горячий, вязкий ком оседает где-то в груди. Ладно. Сама виновата. Не надо было вообще его ничего спрашивать. — Бес попутал.

— Ну и правильно, — отвечает он легко. — Ксюха — она полезная. Вчера, вон, как вовремя рядом оказалась. Иначе все бы пробки на своём танке собрал.

Улыбается. Почти не придаёт значения словам. А меня будто током бьёт.

— Они на мотоцикле? — спрашиваю и стараюсь держать голос ровным, нейтральным. Хотя внутри всё уже затопило — жарко, липко, тревожно.

Незначительная деталь. Казалось бы. Но в голове тут же вспыхивает картинка — розовый мотоцикл, его руки на руле, она — прижатая к его спине, грудью, животом, коленями. Её волосы развеваются, он что-то ей говорит на ухо. Она смеётся.

Я моргаю — резко, болезненно.

Мне нужно увидеть. Просто увидеть. Убедиться, что они только работают вместе. Только работают. .

Мне нужно увидеть, как она смотрит на него. Как он смотрит на неё. Как она смеётся или не смеётся. Как стоит рядом. Близко? Или всё же на расстоянии?

Мне нужно. Иначе я правда сойду с ума.

— Ну да, — отвечает Артемий и неожиданно касается моего плеча. Лёгкое, почти мимолётное касание — но от него будто короткий импульс пробегает под кожей. Я чуть замираю. Он убирает руку не сразу, а будто с паузой.