Исход, стр. 3

Бог подарил нам единственную дочь Марию, по-домашнему звали ее Мэри. Она окончила колледж, работала, вышла замуж, как говорила, по головокружительной любви. Новость об ожидании первенца стала для нас всех восторгом. За пару лет до замужества дочери в семье появился четвероногий друг – золотистый ретривер по кличке Бим, любимый всеми за веселый и легкий нрав. Наша квартира в одном из лучших районов Сан-Франциско, всегда наполненная легкими шагами ветра, радовала мирными видами просторов Тихого океана. Моя мама в то время жила в маленьком домике тихого цветущего пригорода, коих несчитанное количество было раскинуто по холмистой местности западного побережья. Мы наслаждались полнотой текущего мгновения без мыслей о будущем и сожалений о прошлом.

Землетрясение за несколько минут разбило тонкий хрусталь нашего благополучного и безоблачного бытия.

Семь мощнейших подземных толчков почти полностью разрушили прекрасный Сан-Франциско и половину Калифорнии, многократно превзойдя последнее мощное землетрясение 1906 года.

Разлом Сан-Андреас [4], о котором за последнее столетие говорили все, на этот раз очень громко заявил о себе, лопнув, словно обветшалый шов на штанах толстяка. Вслед за разломом знаменитый мегавулкан Yellowstone [5] пробудился от многовекового сна и заревел. Нет, он не взорвался, он грозно выпустил наружу тонны перегретого пара, а потом из него, как зубная паста из тюбика, медленно и лениво поползла адская начинка из огненной лавы. Она заполнила древнюю кальдеру как озеро, горящее огнем и серой. Прекрасный заповедник с гейзерами и горячими источниками исчез навсегда менее чем за сутки, превратившись в стомильную зону отчуждения.

За пару дней до извержения парк покинули все животные, малые и великие, от реликтовых бизонов до мелких грызунов. Откуда они узнали? Возможно, у них свои источники информации, недоступные человеку. Парк закрыли для туристов, эвакуировали сотрудников и жителей близлежащих деревень, боясь паники и слухов, стали ждать. Сейсмостанции во всех тектонически активных точках мира подозрительно молчали, дружно проснувшись, как в фильме-катастрофе, за пятнадцать секунд до первых толчков в многомиллионном Сан-Франциско. Извержение и землетрясение произошли не прогнозируемо. Древний вулкан, видимо, был разбужен лопнувшим разломом. Многие вулканы, спавшие столетия, тоже проснулись, прочистили свои меха, откашлялись, выбросив столбы дыма, пепла и камней, и запыхтели, как разогревающиеся паровозы в паровозном депо, готовящиеся выйти в путь.

Глава вторая

Ум по привычке неудержимо стремился туда, где остались мои близкие. Разум, уходящий в прошлое без необходимости, чужд настоящему. Тот случай, когда память превращается в искусство фантасмагории.

Я слышала каждый свой вдох, пытаясь сбросить тяжесть воспоминаний, отвлечься на обыденные заботы. Я переключила внимание со своих воспоминаний на насущные хлопоты.

Странный год начался со странного Рождества: пустыню на три дня замело снегом по колено, словно укутав ее в саван. Сейчас явилась и необычная пышная весна.

В этом году на Пасху паломников очень мало, не то, что в прошлые годы. Утром разместились несколько женщин, точно их не запомнила. Мужчина с мальчиком лет восьми-десяти. Кого-то этот мальчик мне напомнил. Не важно. Обычно к Пасхе монастырь переполняется, но почему-то не в этом году. И хорошо, все к лучшему. Не всегда радуешься многолюдству. Скорее наоборот. Хочется и радость с другими разделить, и побыть в тишине. Такая дилемма. Страстная неделя только началась, впереди насыщенные, напряженные службы, а потом Пасха. Обычно испытываю страх перед наступлением Страстной недели, перед этой неосознанной необходимостью пережить страдания вместе с Христом. Перенестись туда, в то время, в Иерусалим, на Голгофу.

Наш любимый с Мишей режиссер так точно передал боль этих страданий. Именно боль. С некоторых пор боль стала запрещенной. Человек не должен ее испытывать, даже если ему на самом деле больно. Человек должен отрезать мозг от нервов, должен перестать чувствовать, должен находиться в комфорте и безопасности. Только мы не рассчитываем на комфортное существование: ведь его, как правило, не бывает.

Тревоге и усталоти свойственно накапливаться. Неопределенность в жизни вызывает тревогу, которая забирает силы. Усталость не дает мыслить, разум плывет по течению. Всегда это замечала, когда силы на исходе. Ожидание неизбежного, понимание, что нельзя расслабляться, и еще большее утомление, и отрицание худшего сценария. Когда психика говорит: «не сейчас», «не тронь меня». Словно стоишь над пропастью, надо прыгать и лететь, но не сейчас, еще немного, еще пять минут, хотя бы две минуты, хотя бы один вдох… Это не страх, нет, это безысходность. Когда кажется, что не можешь двигаться, не можешь жить, дышать, а хочешь погрузиться в сон разума, уйти от неизбежности.

Тревога нарастала все больше с каждым годом. Она шла словно из недр земли, из Инферно. Нет, не последние заморочки правительства возбуждали эту тревогу, а ожидание начала больших бедствий, тех, что сковывают сознание, парализуют волю. Ожидание. Выбор между Христом и миром становился слишком трудным, если относиться к жизни привычно просто и рационалистически, думая, что ошибки не несут глобальных последствий.

Новое религиозное мышление. К нему нас двигали годами, шаг за шагом. Оно привело к нивелированию самого смысла и сути покаяния. Приходи таким, какой ты есть, а мы обязаны принять это. Не покаяние для спасения души, а принятие греха как нормы, как бы полное упразднение греха, стали называть христианской любовью. Новый мир – мир Фауста, лишенный каких-либо моральных ограничений. Мир свободы богоотступничества. Мы это увидели.

«Иди и больше не греши», – так сказал Спаситель женщине, спасенной от побивающих камнями. Сейчас же скажут: «Иди и делай как раньше, как хочешь, все будет хорошо». Подмена понятий и попытка усидеть на двух стульях привела многих к номинализму, иссушающему, словно печным жаром, живую влагу веры. Мы не заметили, в какой момент грамматика стала важнее души. Спор за душу Иова с Сатаной – это спор о том, сохранит ли Иов веру, если у него все отнять, а спор за Фауста между Богом и Мефистофелем – о том, что Фауст ни перед чем не остановится в своем стремлении обрести сверхзнания.

На деле это обернулось запретом самой возможности покаяния, попыткой через запрет таинства проникнуть в сердца людей, санкциями к тем церквям, которые продолжали принимать кающихся. Новые гонения пришли в мир мягкой кошачьей поступью.

Нас, несогласных с новым религиозным мышлением, назвали «сопротивленцами», с каждым годом все жестче и жестче притесняя основные мировые конфессии. Но те, что сдались под натиском давления, согласившись с провозглашенными мировыми человеческими ценностями и признав их, сейчас в еще более худшем положении.

Рваные мысли всегда приходят перед погружением в сон. Мыслям не за что зацепиться, они скользят, словно альпинист по ледяной стене. Одна сменяет другую до тех пор, пока мозг, перегруженный информацией, не начинает отключаться. Я не могла больше сопротивляться падению в сон, новый вдох унес сознание в тень. Тяжесть, словно свинцом, вдавила меня в кресло и потянула вниз, глаза закрылись, мысли растворились.

Глава третья

Из ступора меня вырвал визгливый, как скрежет тупого гвоздя по стеклу, звонок телефона внутренней связи. В ту же минуту в келию без стука и положенной молитвы ворвалась раскрасневшаяся и взъерошенная, с выбивающимися из-под платка волосами инокиня Ангелина.

– Матушка, – задыхаясь от бега, закричала она, – матушка, беда! Матушка, беда!

Я резко вскочила с кресла, едва не потеряв сознание: голова закружилась, в глазах потемнело. Прижав холодные пальцы к пылающему лбу, еле слышно спросила: