Исход, стр. 2

Я торгуюсь. Бим должен был разбудить не меня. Бим ошибся, его ангел велел спасать Мэри. Он перепутал дверь. Это Мэри должна была оказаться на горе вместе со своим нерожденным малышом. А я осталась бы погребенной под бетонными плитами вместе с мужем. Я виновата во всем просто по факту своего существования. Если бы не я, пес разбудил бы Мэри!

Мама умерла в госпитале, успев благословить меня, свою выжившую дочь, старинным крестом, привезенным из России еще в начале этого века. Она держала этот крест на груди, когда ее откопали из-под завалов. Мы с мамой успели попрощаться. Ее район не накрыло цунами. После смерти мамы я еще кое-как держалась несколько месяцев. Бим не давал мне уйти из этой жизни. После катастрофы мы не разлучались с собакой ни на минуту, я спала, обнимая его лохматую теплую спину. Теперь мне все равно, что собака лежит в моей постели. Все равно. У меня нет постели. Я и собака слились в едином страдании. Мы поседели, обратившись в пепел. Мне говорили, что собаки берут на себя тяжесть скорби. Бим умер от скоротечного рака сердца, найдя последний приют у подножия той самой горы, где спас меня от цунами.

Похоронив собаку, я окончательно потеряла себя. Пришло и мое время выйти из этого бессмысленного круговорота существования. Мне было всего сорок пять. Моя оболочка, носящая слабые остатки дыхания жизни: седая старуха с шаркающей походкой, одетая в безразмерное тряпье из гуманитарной помощи.

Я сижу на кровати, держа в руках пластиковый оранжевый пузырек, и смотрю на этикетку с пляшущими цифрами и буквами. Внутри флакона – мое освобождение, мелкие белые таблетки.

Уснуть и больше не просыпаться. Или проснуться в старой жизни, в ту жуткую ночь, собрать всю семью и отвести их на гору, позвонить маме и сказать, чтобы срочно уходила из дома. Так угасал мой разум в угаре отчаяния.

Соседка по шелтеру вернулась вовремя. Она все сразу поняла. Присела возле меня. Взяла мою руку, сжимающую пузырек с лекарством. Ее ладони прохладны.

«Элен, послушай меня. Ведь мы все умрем когда-нибудь. Обязательно умрем. Ты поживи еще сколько Бог даст. Не торопи события. Ты попробуй! Жить! Бог любит тебя сильно-сильно. И если Он забрал их сейчас, значит, для них так лучше».

Я с криком швыряю пузырек на пол. Таблетки мелким бисером рассыпаются по вымытому линолеуму. Соседка что-то говорит про русский собор, советует пойти туда, к святому Иоанну. Не слушаю ее.

Я давно не слежу за временем, но оно, по слухам, идет.

Однажды во сне я вижу невысокого старика в длинном одеянии, в очках в старомодной оправе, с посохом. Он называет меня не моим именем. «Так бывает во снах, – думаю я. – Когда ты – не ты». Старик касается теплой рукой моей больной головы. Я чувствую тонкое благоухание, напоминающее церковный ладан, цветы и весну одновременно.

Я проснулась. Боли не было. Приток новой, неведомой еще энергии дал возможность подняться с кровати. В то же утро я пешком (транспорт в городе почти не ходил) отправилась в русский собор. У меня появились силы идти.

Я пробираюсь через многочисленные стройки возрождающегося города до тех пор, пока не вижу вдали желтые купола с крестами [1]. Собор устоял во время землетрясения и не был разрушен, как и два квартала вокруг него: лишь немного пострадал цокольный этаж, залитый морской водой во время цунами. Воду откачали, и теперь подвал сушили перед покраской.

Служба только что закончилась, народ расходился, во дворе собора раздавали гуманитарную помощь и накрывали горячий обед для всех пришедших. Меня окружило прохладное полупустое пространство храма, я смогла вдохнуть полной грудью – впервые после катастрофы. Новизна чувств открывала передо мной двери. Непривычно, похоже на выход из комы, как бывает на пороге новой жизни. Я создавала кино, я читала это в сценариях, я видела это в сотнях дублей.

Справа – рака святого, обильно усыпанная записками, в которых люди изливают свои просьбы и горе. Эта старая традиция – писать преподобному святителю Иоанну письма – до сих пор жива. Я слышала об этом раньше, а сейчас увидела своими глазами. Я стою на коленях и вижу на мраморном полу капли своих слез, первых, как теплый весенний дождь. Я чувствую на голове руку святого.

«Ты моя». Я вспомнила, что слышала это в своем ночном видении. Я не сказала святому Иоанну ничего, все мои слова унесли слезы, все смыслы и без слов ему понятны. Далеко не все надо облекать в слова. Момент откровения, когда не знаешь, находишься ты на земле или на небе, не знаешь, сколько времени прошло, потому что времени нет. Оно исчезает вместе со всеми заботами и чувствами.

Мое внимание привлекли маленькие брошюры возле свечного ящика, приглашающие посетить женский монастырь Святого Паисия в Аризоне [2]. Они лежали здесь еще до катастрофы и успели покрыться тонким слоем пыли, приносимой с уличных строек. Как странно. В этом храме словно ничего не случилось. Я вышла из церкви, уже зная, что еду туда, в Аризону. Здесь, в разрушенном городе, меня больше ничего не держит. Элен умерла вместе с Мэри и всей семьей.

Старой жизни больше нет.

Я впервые вижу голубое небо и цветущий несмотря ни на что куст. Его ветви обломаны цунами. Он – как ободранная, побитая, но обрадованная жизнью дворняга. Уцелевшие ветви с ярко-пурпурными цветами. Несколько разморенных шмелей, жужжа и перебирая мохнатыми лапами, пикируют на развернувшиеся от тепла лепестки. Куст наслаждается подаренным светом, он словно щурится, подставляя остатки листьев под струи солнечного дождя…»

Часть первая. Из Аризоны (Саффорд) до Монтаны (Миссула)

Глава первая

После литургии я вернулась в свою келию, чтобы немного передохнуть. Монастырские дела очень скоро побеспокоят снова. Монастырь готовился к Пасхе, завершались последние приготовления. Приятные предпраздничные хлопоты, но на сердце отчего-то неспокойно.

Молилась, мелодично перебирая истертые шерстяные четки, как пианист перебирает пальцами невидимые клавиши, играя одному ему известную мелодию. Исихия – умная молитва, тайная музыка глубин нашего сердца. Рассеянным взглядом окинула иконы на стенах келии. Солнечный луч, как птица, бившийся в окно, вдруг прорвался сквозь узкую щель в занавесках и замер на светлом золоте старинного латунного креста, привезенного из России моей покойной матерью. Я прикрыла глаза.

Шел семнадцатый год с того дня, как я, Элен Розенберг, потерявшая свою семью в катастрофе, пришла в монастырь. В монашестве получила имя Вирджиния, в честь святой мученицы Евгении.

Свою жизнь я встретила в рыжих кирпичных стенах районного родильного дома на Ленинском проспекте в начале наступившего XXI века. Детство и юность прошли на тополиных московских улицах. После внезапной смерти отца, мама снова вышла замуж. А когда мне исполнилось шестнадцать, семья по инициативе отчима уехала из России в поисках лучшего будущего в совершенно незнакомую для нас Америку. После High School я изучала режиссуру и кинематографию в Бостонском колледже – месте своей мечты. Там нашла гораздо больше, чем ожидала, встретив еще и своего будущего мужа – Мишу Розенберга. Миша – американец в третьем поколении, предки которого уехали из Одессы в смутные времена революционных переворотов. Он почти не говорил по-русски, так как последнюю русскоговорящую бабушку застал еще в раннем детстве. Русский Миша довольно сносно выучил, уже живя со мной.

Мы с мужем гордились своей яркой историей любви, казавшейся другим банальностью и ретроградностью.

Михаил занимался кинематографией – делом, которому отдал всю свою жизнь, я с увлечением работала в должности сценарного редактора. Мы настолько любили свою работу, что, обсуждая профессиональные темы, могли забывать обо всем.